Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

и куда идти, зачем идти — непонятно. Не геройский поход, а бегство в никуда. Политрук это почувствовал, как чувствовал всегда, и снова взялся за своё.

— Ничего, бойцы, — заговорил Мальцев на привале, и я слышал, что говорит он через силу, выскребая слова. — Главное — мы живы. Живой солдат — это… это боевая единица. А восемь живых солдат — это уже сила. Мы ещё… это самое. Мы ещё повоюем.

Получалось так же ужасно, как в первый раз. Слова выходили дохлые, бумажные, он сам это слышал и мучился, но молчать не мог, потому что работа у него такая — говорить. Долбил в одну точку, через силу, потому что верил: капля камень точит, и если повторять, что мы сила, мы рано или поздно поверим. Может, и точил. Может, мы и держались отчасти на его дохлых, через силу, словах — кто знает.

— Семён Игнатьич, — одернул Калюжный. — Ты бы поберёг себя. Силу-то.

— Да я что, — смутился политрук. — Я для поднятия духа.

— Дух ты нам уже поднял, — буркнул Гурьев. — Аж в животе урчит от поднятого духа.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Зато, — подал голос Колька. — Помирать будем грамотные. Политически подкованные.

— Тьфу на тебя, — сказал Мальцев. — Молодой, а каркаешь.

— Это я для поднятия духа, — парировал Колька, и тут уже хохотнули по-настоящему.

Висельный юмор — тоже юмор. Шутили от бессилия, не зная что с ним еще делать. Кто-то предложил съесть сапоги Калюжного — кожаные, флотские, «небось вкуснее кизила». Петро в ответ обещал съесть предложившего — «помягче».

Заночевав вторую ночь в балке, без костра и почти молча, мы побрели дальше. Лес густел, насколько это возможно в горах. Гурьев с самого утра приглядывался к нему, наклонялся над цепочками следов, не стеснялся трогать заячий помет, указывал нам на следы острых зубок там и тут и ворчал, что «жаль, не тайга — зверь другой, повадки другие, переучиваться надо». К вечеру он подошел ко мне:

— Командир. Заячьи тропы тут. Натоптано. Дай я силки поставлю на ночь. Бечёвка есть, проволочка с трофеев найдётся. Авось.

— Ставь, — сказал я. — Только тихо. Стрелять нельзя — звук тут разносится, нам только немцев на хвост посадить не хватало.

— Какое стрелять, — усмехнулся он. — Стрелять и дурак умеет, а мы — по-умному.

Он поставил силки с вечера — петли на заячьих тропах, у самой земли, хитро, я и не углядел бы. А под утро принёс двух зайцев. Двух живых, тёплых, настоящих зайцев, которых вынул из петель и притащил за уши, довольный настолько, что куда там победившим в войне генералам.

— Во, — сказал он, бросив добычу к костру. — Жратва.

Я никогда не видел, чтобы восемь голодных мужиков смотрели на пару тощих весенних зайцев с таким обожанием. Свежевали и потрошили под руководством Гурьева. Соли не было ни щепоти. Жарили на прутьях над костром, который развели в балке, в ямке, чтобы не видно было. Жарили нетерпеливо, рвали с огня недожаренным, и оттого мясо вышло где сырое, где обугленное, без соли, жёсткое, но до умопомрачения вкусное. Самое вкусное, что я ел в обеих жизнях. Мужики жевали обжигаясь и отдуваясь, молча, сосредоточенно, обгладывая кости дочиста, и на лицах был чистый восторг.

— Гурьев, — сказал Калюжный с набитым ртом, торжественно. — Я тебя, сибиряк, до конца войны любить буду. И после.

— Да ладно, — засмущался охотник. — Зайцы. Делов-то.

— Не скажи, — возразил Мальцев, и голос у него впервые за три дня окреп, потому что сытый политрук — это совсем другой политрук. — Это, товарищи, наглядный урок. Что значит человек на своём месте. Гурьев нас сегодня…

— Семён Игнатьич, — перебил Гурьев. — Не порть. Дай пожрать спокойно.

— Молчу, — сказал Мальцев.

И, что характерно, замолчал.

После зайцев мир стал чуть менее похож на яму. Голод не ушёл — двое зайцев на восьмерых это не еда, это насмешка, дразнилка для желудка, но нам сейчас больше и нельзя. Главное — даже не мясо, а то, что в горах жратва все-таки есть. А раз есть, значит не помрем.

— Ладно, — сказал я, когда обглодали последнюю кость. — Пожрали — теперь думать. Зайцами сыты не будем, их на всех не напасёшься. Нужна настоящая еда. И патроны. И то и другое — у немца. Значит, пойду посмотрю, где немца удобнее пощупать. Равиль, ложись. Федь, дежуришь первым. Утром мы с Равилем уйдем на разведку, а вы постарайтесь еще кого-нибудь зажарить.

Следующий день мы с Хасановым лазили по округе, осторожно, не высовываясь на открытое пространство, и я приглядывался к местности глазами, которыми привык смотреть в другой жизни: где дороги, где они сужаются, где удобно бить, где уходить. Нашел.

Внизу, в долине, шла дорога — не шоссе, грунтовка, но наезженная. По ней ходили немцы. Не колоннами — мелкими группами, машинами, обозами. Тыл. Глубокий, спокойный немецкий тыл, где фронт ушёл далеко вперёд, где Севастополь взят, где партизан в этом районе отродясь не водилось, а нас, вышедших из-под земли там, где никто не видел щели, тут не ждал вообще никто. Немцы ездили расслабленно. Не таясь. Как у себя дома.

— Богато живут, — прошептал Хасанов, глядя сверху, как внизу пылит грузовик. — Жратва там. Бензин. Патроны.

— Там всё, — сказал я. — Вопрос, как взять и не лечь всем.

Выбрали место. Поворот в теснине — дорога входила между скальным выступом и обрывистым склоном, машины там сбрасывали скорость, разворачиваться и удирать им было некуда, а нам сверху — удобно бить и удобно уходить в лес. Классическое место для засады, хоть сейчас в учебники.

Вернулись к своим, и я объяснил.

— Слушайте сюда. Голодными мы долго не протянем, патроны на исходе, так что выбора нет — будем брать немца на дороге. Тут вам не Севастополь, тут мы охотники, а не дичь. Делаем так. Бьём малую группу — одну-две машины, не больше, на колонну не лезем. Бьём из засады, сверху, в упор, первым же залпом — по водителям и по тем, кто при оружии. Главное — первые секунды. Кто не растеряется в первые секунды, тот и живой. Понятно?

— Понятно, — за всех ответил Калюжный. — Тряхнём гадов.

— Не тряхнём, а аккуратно обчистим, —