Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

поправил я. — Это не месть, это добыча. Налетели, положили, забрали всё, ушли. Геройствовать не сметь. Кто полезет геройствовать — сам пристрелю, патрон не пожалею.

Я распределил людей по склону так, чтоб перекрыть дорогу огнём с разных точек, при этом не побив друг дружку. Снайперку — себе, на дальнюю точку, выбивать тех, кто опомнится. Три патрона всего. Калюжного с его «Токаревым» и цейсом — на вторую точку. У него патрона вообще два. Остальных — ближе, на кинжальный огонь в упор. Федьку, Кольку, Степана — под руку Хасанову, чтоб приглядывал за молодыми. Мальцева — ко мне.

— Ждём подходящую цель, — скомандовал я. — Не первую попавшуюся. Малую, мягкую. Чтоб быстро.

Ждали полдня, затаившись над дорогой. Прошла колонна — большая, с бронёй, и мы ее пропустили. Прошёл мотоцикл, и его тоже пропустили: мелочь, не стоит шума. А потом, ближе к вечеру, в теснину втянулось то, что надо: пара легковых машин и грузовик за ними. Несколько человек, расслабленные, оружие не в руках — едут себе по спокойному тылу. Мелкая, мягкая цель.

— Эта, — выдохнул я. — По команде. Ждать.

Машины сбросили скорость на повороте, втянулись в теснину, подставились.

Я нажал, мужики сразу же подхватили. Всё решилось в первые секунды. Первым залпом мы выбили водителей — машины ткнулись, одна в скалу, другая встала поперёк. Я снял из снайперки офицера, который вскинулся в первой легковушке, потом второго, который потянулся к кобуре. Калюжный снял офицера в другой машине. Внизу хлестали в упор Хасанов с ребятами. Немцы не успели сделать ничего, кроме чьей-то длинной, почти слепой очереди из автомата.

— А-а-а!!! — раздался из кустов Федькин крик.

Орать может, значит жить будет.

— Перевязать! — скомандовал я. — Остальные — вперед! Добить!

Колька с медпакетом зашуршал в кустах, а мы пробежались вдоль машин, добив парочку шевелившихся недобитков.

— Гребем! — велел я мужикам и заглянул в кусты. — Жив? — спросил Федьку.

Его левую руку перематывал Колька.

— Жив, командир, — ответил Федор.

— Левую навылет, командир, — поведал Колька.

— Лечитесь, — оставил их я и вернулся на дорогу.

Фрицы нам попались богатые. В грузовике — ящики с консервами, галеты, сухари, шнапс, сигареты, мешок настоящего кофе, круги колбасы, мешки с мукой и перловкой. Патроны — винтовочные и к автоматам. Гранаты. Два автомата, пистолеты и винтовки с убитых, бинокль, канистры с бензином, какие-то одеяла, тёплые вещи. Для нашей нищей восьмёрки это было настоящее богатство, и на моем лице появилась улыбка. Это вам не в окопах насмерть стоять, здесь пространство для маневра пошире. Мужики, таская ящики, гоготали, как дети, тискали колбасу, нюхали кофе, примеряли немецкие куртки.

— Командир! — орал снизу Калюжный, который вообще-то был поставлен «на шухер». — Тут жратвы на месяц! И патронов! Мы теперь богатые!

— За дорогой смотри, богатый! — осадил я.

Впервые за долгое время мы были не нищими, загнанными, голодными отступающими, а охотниками, взявшими богатую добычу. Это пьянило сильнее трофейного шнапса.

Я прошёлся по убитым. Снял документы, сгреб планшеты и бумаги с офицеров, не разбирая — потом посмотрим. Сунул всё в свой мешок, мы подхватили добычу — сколько унесли, нагрузившись как мулы — и ушли в лес, в горы, заметая следы и петляя. Машины оставили как есть. Пусть немцы гадают, кто это сделал в их спокойном тылу, где никаких партизан быть не должно.

На ближайшем привале мы перевязали бледного, но мужественно сжимающего зубы Федьку нормально. Усадили, разрезали рукав. Повезло пацану — пуля прошла навылет через мякоть предплечья, кость не задела, артерию не порвала. Дырка с двух сторон, крови много, но рана, по фронтовым меркам, пустяковая — чистая, сквозная, заживёт. Я перетянул, как умел, Мальцев помогал.

— Ну что, боец, — сказал я Федьке, который сидел бледный, закусив губу, и смотрел на свою замотанную руку с непонятным выражением. — Поздравляю с первым боевым ранением. Болит?

— Болит, — признался Федька.

— Болит — значит, жив, — ответил я.

И увидел, как по лицу пацана борются два чувства. С одной стороны — больно, страшно, рука не слушается, висит как чужая. А с другой — гордость. Настоящее боевое ранение, не царапина, не в учебке об колючку. Ранен в бою, как взрослый, как настоящий солдат. Не удержавшись, я подколол пацана:

— Теперь на хозяйстве тебя оставлять пока рука не заживет будем.

Гордость на его лице сменилась ужасом:

— Командир! Да я ж… да рука ж быстро заживет! И я и одной могу!

— Одной не можешь, — отрезал я. — Стрелять двумя руками надо. Пока не заживёт — будешь при лагере: костёр, дозор, готовка. Тоже дело.

— Это ж не дело, — убито сказал Федька. — Тыл.

— В тылу победа фронта куется, — напомнил Мальцев.

— Вот-вот, — поддакнул я.

Федька замолчал. Я его понимал — для пацана, который всю дорогу рвался доказать, что он боец, а не обуза, оказаться «на хозяйстве» было хуже самой раны. Пусть дуется. Дуется — значит живой.

На ночевку встали далеко, в укромной балке, уже затемно, когда оторвались наверняка, и сразу же устроили пир — вскрыли консервы, навалились на колбасу и галеты. После первого же укуса я пересмотрел свои взгляды на зайчатину — хорошо, конечно, но сейчас-то совсем другое дело!

Приказав отложить варку кофе до утра и ложиться спать, я забрался в мешок, посмотреть трофейные бумаги. Рядом посадил Мальцева — политрук знает немецкий. Первым делом — карты. Актуальность, полагаю, теперь быстро потеряют, но лучше, чем ходить вслепую.

— Это в штаб бы передать, — вздохнул политрук на документы. — Лучше — сразу фронта.

— Было бы отлично, — согласился я, открывая матово поблескивающий кожей и позолотой планшет.

Тоже карты, документы и личные бумаги. Удостоверение.

Я открыл и не сразу понял. Похлопал глазами, посмотрел снова. Нет, не верю.

— Семен Игнатьевич, глянь, — протянул политруку.

— Erich von Manstein. Генерал-фельдмаршал, — машинально озвучил Мальцев и выронил удостоверение.

Сглотнув, я тихо, словно боясь спугнуть наваждение, спросил:

— Мы что, убили Манштейна?

— Полагаю, это — так, — в тон мне ответил политрук. — Ну-ка еще разок на всякий случай… — поднял удостоверение и прочитал снова.

Восемь голодных, чудом просочившихся через катакомбы павшего города оборванцев убили Манштейна. Убили случайно, просто от страшного голода и отчаяния.

— Кхм-кхм, — интеллигентно кашлянул в