Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

— Красноармеец Гурьев… — начал было Мальцев, но я махнул рукой, чтобы послушать ответ Льва.

Тот поправил очки и с иронией в голосе спросил:

— А скажи, мил человек, ты вот это «слепошарый» — это ты по злобе или по глупости? Я спрашиваю, чтоб знать, обижаться мне или пожалеть тебя.

Гурьев аж подпрыгнул. Развернулся, набычился — он привык, что от его слов втягивают голову, а тут ему отвечают, да ещё вопросом, да ещё с подковыркой, которую он не сразу и раскусил.

— Ты чего сказал, очкарик? — набычился он. — А ну повтори.

— Повторяю, — всё так же спокойно сказал Лев. — Я спросил: ты по злобе дурак или от природы? Потому что по делу — меня немцы на этап вели, на расстрел, как раз за то, что я не прятался, а мост им один взрывал, пока они Крым брали. А ты говоришь — по подвалам прячусь. Вот я и думаю: ты не знаешь этого — тогда дурак. Или знаешь и всё равно языком метёшь — тогда сволочь. Что выбираешь?

Гурьев побагровел, шагнул вперёд, кулаки сжались. Здесь уже пришлось вмешаться:

— Так, мир! Антон, национальности это оружие капиталистов. Мы здесь — рабочие и крестьяне, а не русские, татары или евреи. Так, товарищ политрук?

— Так, командир.

— Да я… — скривился Гурьев, но я перебил.

— Лев — сапер. Чтобы взорвать мост, нужно знать его уязвимые точки. Дебил всю взрывчатку стратит, а мост только поцарапается. Лев — наш ключ к большим операциям. Ты же собрался до конца войны отбившихся от стада немцев пощипывать?

— Нет конечно!

— Значит все. Руки пожимать не приказываю, но разлагать коллектив не дам. Мы — в одной лодке, мужики. Перелаемся — ляжем здесь все без толку. Когда к своим выберемся — разбирайтесь как хотите, а пока… — я поднялся на ноги. — Дальше идем.

Мы подхватили поклажу и пошли дальше. Через двадцать минут я подозвал сапера:

— Лёва, знаешь мост… — я описал.

— Знаю, — кивнул он. — Конвоем по нему вели.

— Немцам этот мост очень нужен, — добавил я.

— Что рвать, что строить — с умом ко всему подходить надо, — улыбнулся он.

Глава 16

До моста мы шли двое суток, и за это время я понял, что прежней лёгкой жизни пришел конец.

Горы изменились. Раньше, в первые недели, немец в глубоком тылу чувствовал себя хозяином и был уверен, что ему бояться некого. Эта уверенность во многом и определила наш успех — мы били мягкие цели, среди которых оказался и Манштейн, чистили комендатуру, гуляли по лесу почти как у себя, а теперь воздуха стало меньше.

Над горами висел «рама». Я заметил ее на второе утро — двухфюзеляжный костыль-разведчик, такие нам под Севастополем много крови попортили. Она прочесывала квадраты, высматривала, вынюхивала — дымы, тропы, движение. Где-то там, наверху, в её кабине сидел корректировщик и наносил на карту всё, что шевелится. Опомнились короче немцы, поняли, что в их тихом тылу завелось что-то кусачее.

— Днем костры не жжем, — инструктировал я своих. — Совсем. Готовим ночью, в яме, на сухих дровах, чтоб без дыма. По открытому пространству не ходить — только лесом, под кронами. Увидите «раму» — замерли, не дёргаемся, движение она ловит. Кончилась лафа, мужики. Теперь по-серьёзному.

Шли осторожно, как не ходили раньше. И на второй день, перевалив через лесистый хребет, наткнулись на деревню. Точнее, на то, что от неё осталось.

Я почуял её раньше, чем увидел — по запаху. Горелым тянуло издалека — не свежей гарью, а застарелым, мокрым, тяжелым духом старого пожарища. Мы вышли на опушку, и внизу, в распадке, открылось пепелище. Десятка полтора дворов, и все — чёрные остовы. Печные трубы торчали над углями, как надгробия. Ни звука, ни собаки, ни петуха. Мертвая.

Группа встала. Я увидел, как у всех окаменели лица, и понял, о чём они думают, потому что сам подумал о том же в первую секунду. Это из-за нас. За наши дела. За Манштейна, за комендатуру. Немцы не нашли нас — так сожгли тех, кто под руку попался. Деревню. С людьми. В горле перехватило, в груди набух камень.

— Командир, — тихим, дрожащим голосом спросил Колька. — Это что же… это за нас, да? Это их — за нас?

Я отогнал шок и заставил себя думать рационально. Пепелище-то не новое, а даже если и новое — что, не воевать теперь, оккупантов задабривать⁈ Может и Москву без боя сдать⁈

— Стой, — велел я. — Молчи. Дай гляну.

Я пошёл вниз, к пожарищу. Пошёл смотреть — не из любопытства, а потому что нужно знать наверняка.

Не нужно было быть пожарным или следопытом, чтобы понять — угли-то старые. Не чёрные и жирные, как бывает после свежего пожара, а серые, обветренные, прибитые дождями, схваченные коркой. На головнях уже пробивалась плесень, кое-где зеленела трава — молодая, наглая, лезущая из мёртвой земли. Это — не неделя-другая. Я присел, тронул золу — холодная, слежавшаяся, не пахнущая уже ничем, кроме сырости и тлена. Я перевернул обгорелую балку — земля под ней была сухая, а на ней копошились мокрицы.

Три недели. Самое малое — три недели, а то и месяц. Это пожарище было старым. Меня накрыло черное, стыдное облегчение. Три недели назад нас тут и в помине не было. Мы тогда ещё даже из катакомб не вылезли, Манштейн был жив, комендатура была цела. До нас. Без нас. Не на нашей совести.

Радоваться над пожарищем, над пеплом людей, тому, что сожгли их не из-за тебя — это что-то, чего в человеке быть не должно. К черту.

Вернулся к своим с каменным лицом.

— Старое, — сказал я. — Месяц назад, не меньше. Не из-за наших подвигов, мужики.

Я увидел, как по лицам прошло то же, что у меня — сперва облегчение, потом стыд за облегчение, у кого мелькнул, у кого нет. Калюжный перекрестился. Колька шумно выдохнул.

— Слава богу, — вырвалось у него, и он тут же осёкся, поняв, что сказал «слава богу» над сожжённой деревней.

— Не слава богу, — тихо сказал Мальцев. — Нечему тут радоваться, Коля. Люди погибли. Что не из-за нас — не делает их живыми.