Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

Японец:

— На мостике не о чем говорить, господин адмирал. Я был занят тем, что запоминал. — он ставит чашку ровно, без стука. — Вы знаете, что делают в моей стране, когда хотят запомнить что-то важное? Мы наблюдаем молча. Потом рассказываем. Через сорок лет, детям. Словами, которые уже не имеют веса.

Адмирал:

— Вы считаете, что это забудут?

Японец:

— Я считаю, что это будут помнить слишком хорошо. Разница есть, господин адмирал.

Адмирал (наливает себе чай, не пьёт):

— Я вас пригласил не для того, чтобы вы меня простили. И не для того, чтобы я вас простил. Я пригласил вас, чтобы вы увидели своими глазами и не могли потом сказать: «нам рассказали русские, а русские лгут».

Японец:

— Я это понял ещё утром. Вы действовали очень… тщательно. Oстров, свиньи, броневики. — впервые за вечер что-то похожее на усмешку. — Свиньи были хороши. Свиньи убедят любого, что это был научный подход, а не… (подбирает русское слово)…не армаггедон.

— Это не было удовольствием.

Японец:

— Я знаю. (долгая пауза) Я знаю, господин адмирал, потому что я видел с каким напряжением вы стояли на мостике и держались за поручень, как дрожали ваши руки.

Адмирал ничего не ответил. Он единственный раз за весь вечер отводит глаза — к иллюминатору, за которым ровно ничего нет.

— Двести с лишним человек. Рыбаки. Мы их вывезли за девять дней, я лично проверял списки. Каждого. Мне доложили, что вывезли всех, включая детей и старух, у которых не было документов, потому что их не было никогда. — он ставит чашку. — Я хочу, чтобы вы это знали. Не для оправдания. Для точности.

Японец:

— Для точности… — он смотрит в стол. — Господин адмирал, а что будет с ними потом? С рыбаками. Их же не вернут на этот остров.

— Не вернут, ибо некуда возвращать.

Японец (кладёт обе руки на стол, впервые прямо смотрит в глаза):

— Господин адмирал. Сейчас я скажу то, за что в Токио меня, возможно, назовут предателем, а может быть, и повесят. — пауза. — Я не боюсь вашей бомбы. Бомбу можно посчитать: тринадцать килотонн, четырнадцать, двадцать. У неё есть число. Мой император — тоже человек числа, он спросит: «сколько у них этих бомб?» — и что мне ему ответить?

Адмирал поморщился:

— Я этого не знаю. Да и если бы знал, то не ответил на ваш вопрос. Считайте, что бомб достаточно для уничтожения ваших армий и флота.

Японец нахмурился:

Я сегодня утром видел, как реагировали ваши матросы. Не офицеры,, а простые матросы, которые в открытую волну кричали «оно растёт». Они были потрясены — и они были уверены в себе. Передайте в Москву мою просьбу. — Он наклоняется вперёд. — Передайте, что я, представитель Японии, просил вас об одной вещи. Не о мире. Мира вы мне обещать не можете.

Адмирал сдвинул брови:

— О чём же?

— Не бросайте её на город. Никогда. Ни на мой, ни на чей-либо. Покажите ещё раз где-нибудь на пустой воде — я приеду смотреть снова, я привезу своих детей смотреть. Но на город — не бросайте. — пауза. — Вы сегодня уничтожили остров и сказали миру: «смотрите». Скажите это ещё раз. И ещё раз. Только не на людях, господин адмирал. Применив это страшное оружие на людях вы больше не сможете остановиться.

Долгая тишина. Где-то на палубе перекликаются вахтенные. Вентиляция гудит на одной ноте.

Адмирал встаёт, застёгивает китель, говорит ровно и официально:

— Господин генерал. Я немедленно передам вашу просьбу в Москву. Обещаю только это. Вот только вам нужно поспешить к своему императору и добиться капитуляции

Он выходит. Японец остаётся сидеть, разглядывая бутылку, которую так никто и не открыл. Потом наливает себе — один палец, не больше — и не пьёт, а ставит стакан перед пустым стулом адмирала. Затем произнес по-японски, очень тихо, глядя в иллюминатор:

— 水に還る。 (Воды возвращаются.)

* * *

Совещание в Кремле было посвящено испытаниям ядерной бомбы и проводилось в кинозале. Сначала все внимательно просмотрели снятое кинокамерами уничтожение острова.

Когда лента закончилась и включился свет, Сталин встал и с сожалением произнес:

— Столько приготовлений для испытаний произошло зря. А из этих несчастных свиней можно было шашлык на всю команду линкора приготовить! Еще и на кебаб бы осталось мясо. Пройдемте в мой кабинет.

Дождавшись пока все займут места за столом для совещаний, вождь поинтересовался:

— Ну и как отреагировали наши союзники и японцы? Это же даже в кинозале смотрелось просто ужасно.

Вскочил адмирал Юмашев:

— Товарищ Сталин! Я лично наблюдал за всеми троими. Вы бы видели какие у японского генерала стали глаза! Честное слово, как блюдцы. Я и не знал, что японцы могут так широко смотреть на мир. Жаль, что недолго. Да и американец с англичанином были поражены до глубины души

Берия хмыкнул:

— Прошло два дня, если японцы не капитулируют, будем ли мы мы бомбить Токио? Если мы не выполним своей угрозы, то нас сочтут болтунами и слабаками.

Сталин повернулся ко мне:

— А что скажет нам министр Защиты Конституции?

Я поднял глаза от папки, которую держал в руках с самого начала просмотра, и не спешил с ответом. В кинозале все молча ужасались, а здесь, за столом, молчание было другого рода — тяжёлое, как воздух перед грозой.

— Товарищ Сталин, — начал я, — я, как и все, видел плёнку. И скажу прямо: ужасно — это точное слово. Киноаппарат снимал то, что произошло с островом, но мы не знаем точно то, что сейчас происходит в головах у союзников и у японцев. А нам нужно понимать именно это. Японцы довольно специфический народ со своим менталитетом. До прихода европейцев на их острова, они остервенело вырезали друг друга, не думая о страхе смерти, так как по их верованиям умереть в бою считалось дорогой настоящей самурайской чести.

— То есть бомбить или не бомбить — вопрос не стоит? — прищурился Сталин.

— Вопрос нужно ставить немного по другому, — согласился я. — Первый вопрос: чего мы добиваемся. Если цель — капитуляция, то бомба уже сделала своё дело, и повторять её — значит расписываться в том, что мы не уверены в силе собственного слова. Угроза страшна ровно до тех пор, пока