Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

и безоговорочное прекращение военных действий на всех фронтах…

Сталин кивнул.

— Дальше.

— … передача всех вооружённых сил под контроль советского командования…

— Дальше.

Император вдруг заговорил сам, не дожидаясь перевода.

— Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — сказал он через переводчика, глядя Сталину прямо в глаза. — Я не подписываю это из страха перед вашей бомбой.

Сталин поднял брови — медленно, почти лениво.

— А из чего же?

— Из страха перед тем, что будет с моим народом, если я этого не подпишу. — Император помолчал. — Разница есть, господин Сталин. Для меня — большая.

В зале стало очень тихо. Полковник Грибов у двери едва заметно переложил руку.

Сталин смотрел на императора Японии секунды три. Потом усмехнулся — коротко, одними губами.

— Подписывайте, — сказал он.

Перья легли на бумагу почти одновременно. Акт был подписан. Власик незаметно выскользнул из зала для проверки охраны на пути следования вождя из дворца наружу к автомобилям.

Сталин поднялся тяжело, опираясь на стол. Прошёл мимо императора, не поклонившись — не из грубости, просто не зная этого обычая. Свита потянулась следом. Грибов уже распахнул створку двери, и в проёме был виден двор, залитый утренним светом, и солдаты в двух шагах, и мир, который с этой минуты был другим.

Японец стоял у колонны. Полковник. Меч в ножнах — по протоколу, по милости, по той самой политике, которую Хаяси объяснял лейтенанту в Мукдене.

Никто не смотрел на его руки. Руки были пусты.

Он сделал шаг вперёд и чуть вбок — так, чтобы оказаться в узком коридоре между колонной и спиной уходящего.

Грибов обернулся на звук шага. Слишком поздно.

Удар — не замах, не движение, а мгновенное совпадение двух вещей, которые до последней доли секунды существовали отдельно: клинок и ножны. Лезвие вышло и вошло одновременно, и не было в этом ничего красивого, никакой красоты в этом не было вовсе. Отбросив меч, японец сложил руки на груди и прикрыл глаза, начав молиться богине Аматэрасу.

Сталин сделал ещё полшага. Потом остановился.

— Врача! — крикнул Грибов, и голос его сорвался. — Врача, быстро!

Он уже держал японца за плечо, прижимал к колонне, и тот не сопротивлялся — стоял спокойно, меч на полу, руки свободны, глаза устремлены куда-то вверх, за окна, за крыши, куда-то далеко.

— Зачем? — выдохнул Грибов. Переводчику: — Спроси его. Зачем?

Японец ответил не сразу. Потом сказал — тихо, ровно, будто читал заранее написанное:

— Я не убивал человека. Я снимал бесчестие с меча.

Переводчик запнулся, подбирая слова.

— Он говорит… он говорит, что сделал это не по приказу.

— А по чему?

— По своему собственному понятию о самурайской чести и он готов к самоубийству, если ему разрешит его император.

Сталин лежал на каменных плитах, и свет из окон лежал на нём ровными полосами, и пыль всё так же висела неподвижно, как в воде. Подбежали люди. Кто-то отдавал команды. Кто-то плакал. Кто-то стоял и не мог двинуться.

Акт о капитуляции лежал на столе в пустом зале, и подписи на нём были уже неважны — потому что в эту самую минуту в Пекине, в Москве, в Токио и в Вашингтоне одновременно начиналась совсем другая история.

Грибов держал японца за плечо и чувствовал под пальцами ровное, спокойное дыхание — не человека, совершившего убийство, а человека, поставившего точку.

Подбежал полковой врач, опустился на колени, потом замер. Медленно поднял голову.

— Товарищ полковник…

— Говори.

Врач молчал. Грибов всё понял по его лицу и на секунду закрыл глаза.

— Дверь, — сказал он, когда открыл их снова. — Закрыть дворец. Никого внутрь, никого наружу. — Он выпрямился. — Связь с Москвой. Немедленно.

— Товарищ полковник, — тихо сказал сержант, — там император. Он же… он же внутри.

Грибов обернулся. Император стоял в дверном проёме зала — неподвижно, бледный, и в глазах у него было не торжество и не ужас, а самое тяжёлое из всех чувств: предчувствие.

— Переведите ему, — сказал Грибов переводчику. — Скажите: пока он в этом здании, он под моей защитой. И скажите ещё: если он хоть слово скажет не то — я его защитить не смогу.

Переводчик перевёл. Император выслушал и коротко поклонился.

В помещение ворвался начальник охраны вождя. Власик окинул лежащее в крови тело и гневно бросился к командиру полка, которому поручили охрану дворца:

— Да я тебя, суку, отправлю лейтенантом белых медведей пасти! Как ты мог допустить!

Слитным движением рук Власик сорвал с Грибова погоны:

— Жди решения трибунала, Грибов.

* * *

Телефон в кремлёвском кабинете звонил так, как звонит только беда. Молотов взял трубку, слушал, и лицо его постепенно теряло всякое выражение — так бывает, когда человек решает не показать, что ему страшно.

— Когда? — спросил он. — Кто?.. Японец, полковник… Он жив?.. Хорошо. Держите его живым. Живым, вы поняли? Если он умрёт до моего приказа — ответите лично.

Он положил трубку и минуту сидел неподвижно.

Потом набрал другой номер.

— Берия. — Голос в трубке был хриплым, будто его разбудили. — Нет, не разбудили. Я не спал.

— Слушай и не перебивай.

Он говорил четыре минуты. В конце сказал:

— Акт подписан. Подписан, понимаешь? Второй раз такого не будет. Если мы сейчас сорвёмся — сорвёмся навсегда. — Пауза. — Нет. Это вроде был одиночка. Мы это и подтвердим всему миру, что это одиночка. Предлагаю срочно собрать всех членов Политбюро.

* * *

Токио, тот же час

Хаяси узнал новость от адъютанта, который не мог выговорить её сразу и трижды начинал заново.

Полковник сидел в кресле очень долго. Потом сказал:

— Я говорил ему про мечи.

— Простите, господин полковник?

— В Мукдене. Я говорил лейтенанту, что меч сдавшегося офицера — это оскорбление, за которое придётся платить кровью. — Хаяси поднял глаза. — Я ошибся. Это не оскорбление. Это была проверка. И мы её не прошли.

Он встал, подошёл к окну.

— Вызовите ко мне того лейтенанта. Того, что спросил про насмешку.

— Господин полковник, он…

— Я знаю, где он. Вызовите.

* * *

Власик допрашивал убийцу сам — не потому, что имел право, а потому, что не мог доверить это никому другому.

Комната была маленькой, с одним столом и лампой, и японец стоял очень прямо, будто меч