Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

Его группа с ним вместе просочилась через линию фронта перед прорывом дивизии из поволжских немцев.

Берлин тонул в дыму. Принц-Альбрехт-штрассе лежала мёртвой, выбитые окна домов светились изнутри багровым — горело где-то за квартал, и зарево ложилось на фасады, как отблеск огромной печи. Группа шла вдоль стены, держась тени. Восемь человек. Форма вермахта, полевая, с иголочки — шинели, ремни, погоны, унтер-офицерские и офицерские знаки различия, трофейные «шмайссеры» поперёк груди. Со стороны — обычный патруль фельджандармерии, каких по городу ещё хватало. Только по-немецки они говорили без единой ошибки. Вилли Леман встретил их за квартал и теперь вел к черному ходу, которым пользовались при доставке арестованных из тюрьмы, соседнего здания, на допросы.

Старший — высокий, сухой, с лицом человека, давно разучившегося удивляться, — поднял руку. Все замерли.

— Halt. Kontrolle. — Он произнёс это громко, уверенно, с той ленивой начальственной небрежностью, которая обезоруживает лучше любого пропуска.

Из темноты у ворот выступил часовой. Лет семнадцати, усталый, с винтовкой на плече и с той обречённой покорностью во взгляде, какая бывает у людей, дослуживающих последние недели чужой войны.

— Was ist los? Was wollt ihr hier? — спросил он, но уже без тревоги. Форма, погоны, спокойная речь — свои.

— Verstärkung. Приказ коменданта. Здание под охрану. — «Офицер» шагнул ближе и протянул сложенную бумагу. — Und mach schon, Junge. Orders.

Часовой наклонился к бумаге.

Он не успел прочитать ни строчки. Удар рукоятки в основание черепа — короткий, точный, без замаха — и он осел в руки стоявшего рядом, мягко, будто уснул.

Тело оттащили к стене и накрыли шинелью, снятой с одного из своих.

— Sauber, — одними губами выдохнул кто-то.

— Kein Wort mehr, — отрезал старший. — Bis zum Ende.

Двор был темен и пуст. Только сквозь темные шторы едва заметно пробивался свет — здесь работали и ночью.

У главного входа стояли ещё двое. Здесь форма сыграла в полную силу: четверо бойцов вышли из тени не таясь, спокойным шагом, с оружием вниз — так ходят те, кто здесь хозяин. Двое охранников вытянулись.

— Heil Hitler.

Бойцы ответили вскинутыми руками. Жест вышел гладким, отработанным до автоматизма — их учили ему месяц, и учили всерьёз.

Через секунду оба охранника лежали. Один — так и не понял, что произошло. Второй успел открыть рот, но старший уже прижал палец к губам и, наклонившись, сказал ему в самое лицо тихо, по-немецки, раздельно:

— Ein Laut — und du bist der Erste.

Тот замолчал. Глаза у него были совершенно белые.

Дверь подалась внутрь бесшумно. Петли смазаны — хорошее здание, аккуратное, всё как надо. К зданию подошли два батальона из дивизии поволжских немцев, которые как на параде маршируя, стали вливаться в здание.

Внутри пахло бумагой, карболкой и табаком. Коридоры расходились, заворачивали, возвращались — про них не зря говорили, что тут сам чёрт ногу сломит. Группа шла по гулким каменным плитам, стараясь ступать на носки.

Навстречу — дежурный офицер, невыспавшийся, со стаканом кофе в руке. Он остановился, оглядел их — и не нашёл ни одной зацепки. Форма, лица, выправка. Всё своё.

— Von der Feldgendarmerie? — спросил он вяло.

— Ja. Wir übernehmen die Posten. Ihre Leute können runter.

Офицер пожал плечами — ему было всё равно, он устал, а война давно шла где-то в другом месте. Он махнул рукой в глубь коридора и пошёл прочь, и никто его не остановил.

Это было хуже всего. Не то, что они убивали. А то, что им верили с полуслова — настолько не допускали самой мысли.

— Der Keller, — прошептал старший. — Folterräume. Zweite Tür links.

Спуск вёл вниз, в холод. Здесь воздуха почти не было, и свет давала одна тусклая лампа под железным колпаком.

За дверью — голоса. Немецкие. Спокойные, деловые, как в конторе перед концом рабочего дня.

Старший поднял три пальца. Досчитал до трёх.

Дверь вынесли плечом.

Внутри было трое. Один — за столом, с папкой бумаг. Двое — у стены, возле железных креплений и ремённых петель. Все трое обернулись одновременно, и на лицах у них сначала появилось недоумение, а потом — понимание. Медленное, страшное, окончательное.

— Was… wer seid ihr?

Никто не ответил. Ответа они и не ждали. Они должны убедиться, что архивы останутся целы, а все сотрудники гестапо мертвы. Сегодня ночью им предстоял захват здания Главного управления имперской безопасности.

Глава 12

Бункер под Рейхсканцелярией. 15 августа 1943 года.

Обстановка на 18:40

Сводки поступали рваными, противоречивыми, и именно это пугало больше всего. Не сам факт прорыва — к русским прорывам в ставке фюрера уже привыкли за время этой удачной для противника войны. Пугала тишина в эфире там, где должны были звучать голоса командующих группами армий.

Кольцо вокруг Берлина замкнулось к полудню. Змееловские высоты — господствующие над южными подступами — были взяты ещё утром, и с них русская артиллерия простреливала город насквозь. Авиация люфтваффе, ещё пару лет назад безраздельно царившая в небе Европы, теперь не могла поднять в воздух даже звено без риска быть сбитым на взлёте.

Но самое страшное началось не на фронте. Оно началось внутри города.

Доклад о том, что не поддаётся объяснению

В 18:12 в бункер спустился офицер связи с побледневшим лицом. Он доложил то, во что никто не хотел верить:

— Здание Гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе — захвачено. Картотека скорее всего вывезена. Документы не сожжены, иначе остались бы следы — их вынесли.

— Комплекс РСХА — потерян. Охрана была вырезана скорее всего в первые минуты холодным оружием, без единого выстрела тревоги.

— Здание Абвера на Бендлерштрассе — то же самое. Архивы вскрыты изнутри, по кодам, которые знали единицы. Скорее всего сотрудников перед тем как убить, пытали. Иначе не объяснить причины, побудившие выдать коды русским.

— Никаких данных о штурме снаружи. Никаких следов взлома. Только трупы с ножевыми ранениями. Похоже, кто-то впустил русских внутрь. По словам очевидцев здания были захвачены практически без боя — каждое было взято под контроль примерно полком в нашей форме и наверняка с нашими надежными документами.

Гитлер сидел во главе стола, и впервые за долгие годы в его голосе не было ни ярости, ни уверенности — только глухое, почти шёпотное повторение одного и того же вопроса: почему русские под Берлином, если они должны были быть под Москвой.

Борман