Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

её можно не выполнять. Как только её выполнили дважды, она перестала быть пугалом: привыкли, приспособились, стали считать потери заранее. Нужно что-то предложить японцам, что бы они могли перед собой сохранить свое лицо.

— А если японцы не капитулируют? — тихо спросил Берия.

— Тогда, Лаврентий Павлович, — ответил я, — надо честно ответить себе: мы бомбим Токио, чтобы этого не было, или мы бомбим Токио, чтобы про нас не подумали плохо? Второе — не государственная причина, это страх перед чужим мнением, оплаченный чужой кровью. Я считаю, что для начала нам следует дать японцам шанс сдаться на милость победителя

Адмирал Юмашев откашлялся:

— Но, товарищ министр, они же понимают только силу…

— Понимают, — кивнул я. — Поэтому и сила должна быть умной. Товарищ Юмашев, вы наблюдали за японским генералом. Скажите: он испугался или он нет?

Юмашев замялся.

— Он испугался, а потом начал размышлять.

— Вот это и есть самое важное, что вы сегодня видели, — сказал я. — Человек, который испугался, — это практически побеждённый. Человек, который начал размышлять, — это потенциальный переговорщик. Нам нужен переговорщик. А чтобы он им остался, ему надо оставить хоть какую-то возможность увидеть своё будущее, кроме пепла. Японцам необходимо сохранить свое лицо.

Сталин медленно прошёлся по кабинету, остановился у карты.

— Значит, вы, товарищ Сергеев, предлагаете остановиться?

— Я предлагаю не останавливаться, а еще раз обратиться к японцам, товарищ Сталин, — сказал я. — Объявить срок, о котором японцы будут знать заранее, назвать то, чего мы действительно хотим, и сделать так, чтобы спасение было выгоднее сопротивления. Пока мы говорим только на языке, который у японцев вызывает уважение и ненависть одновременно, мы будем получать и уважение, и ненависть. А нам нужен ещё и расчёт.

— Красиво говорите, — усмехнулся Сталин. — А если я скажу: бомбите?

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы это не выглядело ни дерзостью, ни трусостью.

— Тогда я скажу: приказ ясен, товарищ Сталин. И попрошу разрешения выполнить его так, чтобы следующая бомба была не нужна. Не как демонстрация силы, а как последний аргумент. Потому что если мы сегодня докажем миру, что умеем только пугать, то завтра будут пугать нас — и, что хуже, к этому привыкнут.

В кабинете стало очень тихо.

— Товарищ Юмашев, — сказал Сталин, — подготовьте мне доклад аналитиков, что будет после ядерной бомбардировки Токио. Не через год. Через десять дней. И вы, товарищ министр, — он посмотрел на меня, — через десять дней ответьте мне на один вопрос: как сделать так, чтобы страшно было один раз, а помнили — долго.

— Так точно, товарищ Сталин, — сказал я.

Сталин помолчал, потом впервые за всё совещание усмехнулся.

— Умно. Работайте, товарищ Сергеев. И кебаб, кстати, — он глянул на Юмашева, — всё-таки зря пропал.

Зазвонил телефон. Вождь поднял трубку, выслушал и отдал распоряжение:

— Пусть зайдет.

Вошел помощник министра иностранных дел:

— Разрешите, товарищ Сталин!

— Что случилось, товарищ Подцероб?

— Японцы готовы подписать акт капитуляции и приглашают вас прибыть в Токио. Император готов встретиться с вами лично и обсудить все условия капитуляции.

Молотов медленно поднялся:

— Товарищ Сталин! Следует ли вам лично соваться в самое логово врага? Мало ли чего можно от этих коварных азиатов ждать.

Судоплатов так же поднялся:

— Я тоже считаю, что вам не следует посещать Японию. Кто вы и кто этот император Японии! В Германии капитуляцию подписал товарищ Жуков, считаю, что и в Японию следует направить вашего полномочного представителя, на крайний случай, капитуляцию может подписать министр иностранных дел.

Сталин ухмыльнулся:

— И скажут, что товарищ Сталин испугался! А ваша обязанность, Павел Анатольевич, обеспечить мою безопасность в Токио. Все-таки капитуляцию будет подписывать сам потомок японской богини! Передайте японцам мое согласие, но для начала их войска в Китае и Корее должны сложить оружие. Всех пленных японцев направить на строительство качественной автомобильной трассы от Владивостока до Новосибирска и Байкало-Амурской железной дороги от Тайшета до Советской Гавани. После окончания строительства японцы будут возвращены на свою Родину.

Глава 14

В Мукдене штаб японского гарнизона собрался в полном составе. Полковник Хаяси — сухой, седой, с руками, которые не дрожали даже когда рядом рвались снаряды, — выслушал приказ до конца, а потом положил ладони на стол.

— Господа, — сказал он тихо. — Я тридцать лет учил вас умирать за императора. Сегодня император просит нас жить за него. Это труднее.

Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном идёт дождь.

— Оружие сдать? — спросил молодой лейтенант.

— Оружие сдать, — подтвердил Хаяси. — Мечи разрешено оставить только офицерам от полковника и выше. Это условие советской стороны.

Лейтенант не сдержался:

— Отдать меч, принадлежавший еще моим предкам? Это… это милость? Или насмешка?

Хаяси посмотрел на него долго, без гнева.

— Это политика, лейтенант. И, возможно, единственное умное, что они сделали за весь этот месяц. Потому что меч в ножнах — ещё не оружие. А меч в руках у японского офицера — это уже оскорбление, за которое нам пришлось бы платить кровью.

Он поднялся.

— Собирайтесь. Нас ждёт Пекин.

Пекин встречал их не так, как встречают победители. Пекин встречал их как город, который слишком долго видел оккупации, чтобы удивляться ещё одной.

Полк внутренних войск МГБ встал по периметру дворца ещё затемно. Командир полка, полковник Грибов, обошёл посты дважды, сам проверил каждый угол, каждую арку, каждую нишу.

— Товарищ полковник, — доложил сержант, — посты на местах. Внутрь пускаем?

— Офицеров — по списку. С мечами — только у полковников и генералов. — Грибов поправил фуражку. — И запомни, сержант: если у кого-то рука ляжет на рукоять раньше, чем он переступит порог, — ты меня понял.

— Понял.

— Не понял. Повтори.

— Если рука на рукояти — это уже нарушение протокола. Это нападение.

— Вот теперь понял.

Зал был высоким и холодным. Свет падал из окон узкими полосами, и в этом свете пыль висела неподвижно, как в воде.

Сталин вошёл, чуть прихрамывая, и сел первым — не потому, что торопился, а потому, что не привык ждать. Император сел напротив. Между ними лежал акт — четыре листа, которые стоили империи.

Переводчик, молодой японец в очках, произносил слова так осторожно, будто нёс полную чашу.

— … полное