Читать книгу - "Современная зарубежная фантастика-4 - Тэмсин Мьюир"

целы). А еще у него была кожа как у жуткого призрака, а на веках явно виднелись все вены.

– Окей, но мне рыжие особенно сексуальными не кажутся.

– Что? Погодите-ка, – сказала Камилла, открывая дверь, – нет, открыл дверь Паламед, застегивая куртку Камиллы, – ты только что сказала очень интересную вещь, Нона. Надо это записать. Пирра, это что, оладьи? Ты великолепна.

Нона не понимала, как Паламед не видит напряженные плечи, складки на одежде и прочее, что просто кричало «ПАРК… ПАРК… ПАРК», но воспользовалась моментом.

– Паламед, что ты считаешь сексуальным?

– Такие коротенькие халатики, как у медсестер, – быстро ответил Паламед.

Значит, Камилла все-таки лгала.

Завтрак оказался очень унылым, несмотря на оладьи. Пирре и Паламеду, похоже, нечего было сказать друг другу, хотя Паламед вел себя очень мило. Он съел порцию Камиллы, сказав, что она не голодна, что вызвало у Ноны приступ горькой зависти – вот бы у нее был кто-то, кто за нее ел. Но Паламед, как всегда, не мог остаться надолго, и вот он положил руку на плечо Ноны.

– Позаботься обо всех ради меня, Нона. – В этом был весь Паламед. Не надо вести себя хорошо или быть осторожным, надо отвечать за всех. Как будто он правда думал, что она справится. Ноне это всегда очень нравилось.

Но когда он ушел, Камилла стала сероглазой, тихой и злой. Завтрак закончился почти в полном молчании, и Камилла пристально следила, как ест Нона. Это было неудобно.

Нона справилась с полутора оладьями, куском вчерашней дыни и стаканом воды, когда дверь распахнулась и раздался металлический КЛАЦ пистолета. Пирра объясняла, что этот звук означает, что сейчас крошечные куски металла полетят в тебя на огромной скорости. Голос, приглушенный тонким слоем пластика, произнес:

– Лицом вниз, руки за голову. При первых признаках вашей некромантской херни сразу стреляю.

12

Все домашние очень хорошо знали, что делать при стрельбе, даже лучше, чем школьники. Нона рухнула лбом в меламиновую тарелку и вскинула руки вверх – напротив нее то же самое сделала Камилла. Пирра, поднявшаяся налить себе воды, упала лицом в пол. В комнате послышался стук сапог. Нона, не глядя, знала, что стучат шесть пар ног, они никогда не ходили меньше чем вшестером. Но почувствовав, как ее подбородок задрали вверх и закрыли лицо грубым темным пластиком, она приглушенно запротестовала:

– Но мне нужно в школу!

Но Крови Эдема не было дела до того, нужно ли идти в школу. Мыть доски или разглядывать психодрамы, которые разыгрывал Кевин при помощи двух ластиков, на которых Утророжденный нарисовал лица.

В Здании никто не вмешивался, услышав грохот сапог в коридоре или стук распахнувшейся двери. Как уже случалось много раз, запястья Ноны и Камиллы притянули к бокам обрезками серебряного скотча, хотя Пирра, лежавшая лицом вниз, мерно говорила:

– Ктесифон, успокойтесь. Вы же знаете, что мы сделаем, как вы говорите. Вас слишком много, мы не хотим проблем.

Но на нее все равно надели наручники. Пирре всегда доставались и скотч, и наручники. Всех троих обыскали на предмет оружия. Почти все ножи, которые Камилла прятала под одеждой, отобрали, но не нашли самый тайный нож и даже тот тайный нож, о котором знала Нона. Вероятно, их было больше. И никто никогда не находил ничего у Пирры, но это вовсе не значило, что у Пирры ничего не было, хотя когда Нона однажды задала ей этот вопрос, Пирра спросила: «А что мне за это будет?» – и подмигнула. Потом каждую из них повели по коридору двое. В то утро все двери были плотно закрыты. Одна дверь приоткрылась, но никто из нее не появился.

Всех троих провели вниз по широкой бетонной лестнице, где шипели разбитые лампы. Потом началась та часть, которую Нона ненавидела больше всего – их привели в прохладный гараж ниже уровня улицы и сунули в большую белую четырехколесную машину.

Задние сиденья были сняты, так что Ноне и Камилле пришлось лечь, а Пирру заперли в багажнике. Это делалось якобы для того, чтобы они не пострадали при стрельбе в окна, но Камилла говорила, что дверцы у машины вовсе не бронированные и им легко может достаться по пуле, и тогда все станет очень интересно. С них сняли капюшоны, и даже в темноте гаража все показалось очень ярким. Пока они лежали, один человек в маске помахал над ними фыркнувшей машинкой, а второй измерил температуру во рту и под мышкой. Камилла говорила, что так они проверяют, что имеют дело с живыми людьми, а не с чем-нибудь еще. Нона без всякой радости в очередной раз уткнулась в пол машины. Его покрывал коврик из очень грубых противных волокон, воняющий топливом и грязными сапогами.

Сквозь тонированные стекла ничего не было видно. Раньше они всю дорогу не снимали с Камиллы и Ноны капюшоны, но из-за этого Нону всегда сильно тошнило, так что больше они так не делали. Никто не разговаривал. Нона обнаружила, что если повернуть голову и уткнуться лицом себе в плечо, то она будет чувствовать запах собственной рубашки – пота и стирального порошка, – а не бензина. Так время пошло значительно скорее.

На них снова надели капюшоны, когда машина наконец остановилась. Нона считала свои шаги, шаги Камиллы и двух эдемитов по хрустящему гравию. Заскрипела дверь, они оказались в темноте, потом их усадили и сняли капюшоны, хотя скотч остался. Они оказались в маленькой комнате для ожидания. Пирры там не было. Они никогда не оставляли Камиллу и Нону вместе с Пиррой.

Каждый раз они оказывались в новой маленькой комнате. Нона находила их довольно роскошными. Камилла и Паламед, которые оба со всей возможной целеустремленностью пытались определить маршрут, говорили, что, по всей вероятности, это какое-то старое правительственное здание. Внутри везде были матовые стальные панели, чистые белые полы, а еще глянцевые красно-зеленые растения с толстыми сочными листьями, которые Ноне всегда хотелось пожевать. Кожаная обивка диванов потерлась и залоснилась, металлические ножки элегантных стульев были исцарапаны, но Нона всегда чувствовала себя грязной и неуместной в этих офисных помещениях. Они походили на картинку из старого журнала.

Они не разговаривали, потому что Камилла сделала ей незаметный знак большим пальцем, который означал: «Молчи, вокруг чужие». Они даже не смотрели друг на друга, пока дверь не открылась и кто-то не сказал:

– Пришли результаты, они чистые.

Вошла Корона, и тошнота Ноны и желание сходить в туалет тут же прошли.

Корона – в тяжелых ботинках, грязной куртке на молнии и плотных штанах с оттопыренными карманами – была самой красивой женщиной в городе и, возможно, на