Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

не была чем-то осязаемым, чем-то, что можно почувствовать; как игра на клавесине, она просто раздражала внутреннюю гармонию, так давно привыкшую к потрясениям. Это вызывало напряжение. То напряжение, что люди не показывают другим. То расстройство, что ведет к отчаянию безмолвия. Но Марта не такая. Ее скрипка звучит иначе. Она может кричать в тишине, и это будет самое чистое, что может случиться, самое надежное и самое верное. Единственный, кто может приказывать ее скрипке, – она сама. И Марта знала это. Она прекрасно понимала, что звучание клавесина сильно, но недостаточно, чтобы разрушить полифонию стабильности. Душу Марты. Скрипка больше не казалась одной из альтов. Скрипка теперь определяла, как играть альтам, и этот совместный консонанс заглушал клавесин. Так было всегда. Только одна скрипка может вести за собой сонм бездушных альтов. Первая симфония подходила к кульминации, оркестр надрывался изо всех сил, каденс сломал сопротивление. Аплодисменты.

Марта закрыла глаза, но тут же открыла. Она знала, что, если она будет долго стоять с закрытыми глазами, она увидит лицо Франца. Она увидит, как он заботился о ней, увидит его цветы, увидит, почти почувствует его мечты, надежды, его чаяния. Она не хотела этого. Меньше всего она хотела знать, что такое истинная любовь сейчас. Солнце скрывалось в ожидании ночи. Гроссштрассе столь вытянута с запада на восток, что кажется, будто она идет до горизонта – творение архитектуры эластичного модерна.

Проходя мимо ювелирного магазина, Марта остановилась напротив витрины и увидела свое отражение в зеркале. Она даже не поправила прическу, Марта знала, что выглядит идеально. Из булочной напротив доносился запах теста, который Бекерманн готовил на утро. Пьяный запах окружил Марту, она забылась. Ей захотелось оказаться голой в своей шелковой постели и курить. Она вспомнила, что отказалась от мундштука Фрица, и тут же пожалела об этом. Шансы закурить в ближайшее время были минимальными. В целом, вообще нулевыми. Ей показалось, что она голодна. Она зашла в ресторан. Села у окна и смотрела в окно, пока к ней не подошел официант и не принес ей меню и винную карту. Несмотря на то что ей еще несколько мгновений назад хотелось есть, она ничего не заказала, только «Дом Периньон», один бокал. Странно было видеть, как молодая дама, в сияющем вечернем платье, в бриллиантах, стоимость которых покрыла бы половину цены всего ресторана, заказывает всего один бокал шампанского. Однако хозяин понимал, кто перед ним, и принес бокал сам, он хотел спросить, не желает ли она еще чего-нибудь, но воздержался. Ее взгляд и так говорил достаточно. Марта привыкла, что ее оглядывали, она знала, что это так. И так будет всегда.

Представляя, кого она любила и с кем была счастлива, кому говорила, что они принадлежат только ей, она постепенно пьянела. Одного бокала было достаточно, чтобы перестать чувствовать внутреннюю борьбу, дать свободу своей внутренней симфонии. Она страдала от этого чувства, когда другой человек, которого любишь, говорит другой то, чего говорить не должен. Некоторые называют это ревностью, но это неверное слово. После бокала шампанского Марта чувствовала это. Больше похоже на звук челесты. Она попросила кельнера счет, оплатила и вышла. В туманной дымке ночного города она увидела человека в белом костюме, который внимательно следил за ней. Потом он куда-то исчез. Вино ударило в голову, но охлажденный воздух столичной ночи, звуки моторов и крики рабочих ночных смен мгновенно внесли трезвость в мир. Мир опять сиял в ночи кристаллами света и звука. Она не хотела возвращаться к Фрицу, это ее молодой шофер, бывший солдат, не самый лучший собеседник, а ей хотелось общества. Но ехать к кому-нибудь было бы бессмысленно, уже поздно, а дома поговорить не с кем. С другой стороны, прогуливаясь вдоль по Гроссштрассе, можно было отвлечься.

Голубая ночь опускалась на город. Первый муж Марты торговал валютой еще до времен первого краха и интересовался женой не больше, чем курсом гульдена к марке. Именно с ним она тогда в первый раз была в Штатах. Он познакомил ее с Лэйджем. Второй был владельцем шахт, нуворишем последней волны, носил безвкусный галстук и спал со всем женским составом варьете. Потом был он. Первый, с кем Марта говорила о ребенке и с кем улыбалась так, как когда-то улыбалась ее мать, а не как улыбаются актрисы кино. Она смеялась с ним по-настоящему. «На крыше мира» – так называлась его любимая песня, которую он постоянно насвистывал. Для Марты, которая все детство провела в окружении музыки Кара Мио, свист его стал самым ценным. Он знал это, подлец, и пользовался этим. Он играл Шопена и смотрел на звезды, а Марта смотрела на него.

Марта открыла глаза. Нет. Не важно. Переливы и трели. Вот что делало ее вновь счастливой. Переливы и трели. Только и всего. И даже сейчас, потопив весь мир в закате Гроссштрассе, вспомнив музыку, она улыбнулась.

Поехать за океан? Может, в Эрматр? Или уехать в Америку? Великую Америку, где сбываются мечты… Глупые, игнорирующие реальность риторические вопросы успокоения загорались и гасли в ее голове. Несмотря на идеологию, образ мысли, положение дел в философии, вероисповедание, все были равны. Не было прецедента глупости в этом мире большего, чем уверенность в своей безопасности. Сейчас Марта знала только, что солнце село за горизонт и на небе горела Полярная звезда, восходя над Воротной башней.

Дыхание ветра заставило ее глубже закутаться в манто, закрыть плечи, грудь, почти скрыть платье и перестать думать о холоде. Ночь в этой части города была временем цыганской музыки. Ярко, почти как русские платки, нищие бродяги, гадалки, воры и дешевые таксисты пели. «Ты мой воздух, ты мой ветер». Рома. Марта не могла не слышать голос вечной юности и беззаботности. Купюру в 50 марок она бросила в сторону оркестра. Бородатый старик, игравший на скрипке, совсем не такой, как та, чье пение доносилось из окон императорского театра, улыбнулся странной даме в черных мехах.

Марта казалась одержимой безразличием. С того самого момента, как ее поезд пересек австро-германскую границу, ей все стало казаться безразличным. Боль, война, революции, валюты, деньги, любовь, секс, вечность и мгновение. Единственное, что она знала и чувствовала в этой вселенной, с самого детства, была музыка. Она не желала смерти или победы. Ей нужна была возможность участвовать в разрушении, возможность стать частью силы, единственной силы в этом мире, сильнее, чем искусство складывать ноты. Уничтожение, разрушение, сжигание. Вот чего ей сейчас хотелось. Это была бы самая короткая, но самая разрушительная война в мире.