Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Рядом со мной встал Кабаков. «Пилу» он уже отдал кому-то.

— Под потолком — угар, — сказал он, глядя в коридор. — У пола жить можно. Им бы лечь. Они стоят. Они в дыму стоят, вот и не видят. Глаза ест, дышать нечем — человек встаёт. Неправильно.

— Кричали им — лечь?

— Не поможет. Им не видно, куда ползти. Ползти — это если знаешь.

Он снял шапку. Сунул её за пазуху. Взял у Ерёмина флягу и вылил воду себе на голову, на шею, на ворот ватника. Расстегнул ватник, намочил портянку, которую вытащил из кармана, и обвязал ею рот и нос.

— Ты куда? — сказал я.

— Туда.

— Я пойду.

Кабаков посмотрел на меня поверх портянки.

— Вы двери знаете, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — А там — не дверь. Там пар. Пар — мой.

Он лёг на пол у входа в коридор. Положил правую ладонь на стену. И пополз.

Через секунду его не стало видно. Был человек — и нет человека. Только по полу, у самой стены, сначала шуршало, потом перестало.

Я стоял у входа.

Митька стоял рядом и считал. Он не говорил вслух. Он шевелил губами, как Харитонов.

На второй минуте в дыму, далеко, закричали. Голос Кабакова. Громкий, банный, на весь коридор:

— Ложись! Все — ложись! Ко мне! На голос! Руку на сапог переднему! Держись за сапог и ползи! Кто отпустит — сам дурак!

Голоса закашляли в ответ. Что-то зашуршало, загремело.

Третья минута. Четвёртая.

На пятой минуте из дыма у самого пола показалась голова. Не Кабакова. Боец второго взвода, чёрный, с белыми глазами. За ним — второй, держась рукой за его сапог. Третий. Четвёртый. Пятый. Савин-второй.

Вострикова подхватывала их у входа по одному и оттаскивала в сторону, к стене, на снег.

Последним выполз новенький, Лукин, самый молодой во втором взводе. Он держался за сапог Савина-второго и, когда сапог исчез из-под руки, ещё секунду полз за ним по воздуху.

Кабакова не было.

— Где он? — крикнул я.

Лукин сидел на снегу, кашлял и плакал, не замечая, что плачет.

— Сзади… Он сзади был. Последним. Он нас вытолкал… и сказал… — Лукин закашлялся. — Сказал: банщик последним выходит. Пойду гляну, не остался ли кто на полке.

— Шестопалов!

Шестопалов стоял над своими и пересчитывал их пальцем, по головам.

— Шестеро, — сказал он. — Все. И Савин-второй.

Там никого не оставалось. Кабаков пошёл проверить.

Я шагнул к коридору.

В горящем каземате что-то рвануло. Глухо, тяжело, как будто в печи лопнул котёл. Из коридора выдохнуло горячим и чёрным, пламя на секунду высунулось из арки и втянулось обратно.

— Кабаков! — крикнул я в коридор.

Из коридора ответил только дым.

Я лёг на пол у входа. Сзади меня схватили за ноги — Круглов. Я пополз в дым. Круглов держал. Метра три. Потом пол стал горячий, как плита. Воздуха не было ни у пола, ни под потолком. Глаза резало так, что я их закрыл, и это ничего не изменило.

Круглов вытащил меня за ноги.

Пожар в каземате горел до вечера.

Кабакова вынесли ночью, когда огонь сел и коридор остыл настолько, что в нём можно было стоять. Он лежал у стены, в десяти шагах от выхода, лицом к выходу, с правой ладонью на стене. Он уже возвращался.

* * *

Класс мы нашли на другой день, в западном корпусе.

Дверь была дубовая, двустворчатая, с медными ручками и с табличкой. Табличку Грачёв прочитал: «Лекционный зал. Второй курс». Изнутри дверь была заперта и чем-то заставлена.

Ерёмин приложил ладонь.

— Тихо. Никого. Или спят. Или ждут.

Я снял с пояса подсумок. Дверных в нём оставалось два. Вынул правый заводской, сунул в карман, вложил дверной.

Правый — в верхнюю петлю.

Петля лопнула. Свинцовая пыль осела на паркет.

Второй дверной. Правый — в нижнюю.

Бартош плечом. Створка упала внутрь, на шкаф, которым её подперли.

Я вынул гильзу и вложил в правый заводской из кармана.

Внутри был класс.

Парты в три ряда, деревянные, с откидными крышками. Кафедра. На стене — портрет, который кто-то уже прострелил. Большая карта Европы, на которой красный карандаш отступал от Волги к Висле. Окон не было — каземат. Под потолком — две электрические лампы без тока.

На первой парте сидели двое курсантов. Без оружия. Винтовки стояли в углу. Курсанты подняли руки, не вставая из-за парты, как будто отвечали урок.

Грачёв их вывел.

На стене за кафедрой была классная доска. Чёрная, большая, на всю стену. На доске мелом была нарисована схема. Аккуратно, по линейке, с цифрами. Я узнал её сразу: это был двор цитадели. Казармы. Казематы. Ворота, в которые мы вошли. Стрелки. Кружки — пулемёты. Квадратики — огневые точки. И подписи мелким немецким почерком.

— «Оборона внутреннего двора при прорыве противника через южные ворота», — перевёл Грачёв. — Это — пулемёт у ворот. Это — второй, во фланг. Тут резерв. Тут — контратака. Всё по часам. Видите, цифры? Минуты.

Он стоял у доски и читал её, как чертёж.

— Хорошо нарисовано, — сказал он. — Правильно.

Я смотрел на доску.

Почти всё было правильно. Пулемёт у ворот стоял там, где поставил бы его я. Фланговый — тоже. Резерв — в казарме напротив, за углом, где его не видно из ворот. Минуты были выставлены так, как я учил своих курсантов в прошлой жизни считать минуты.

Одна стрелка была неправильная. Пулемётчиков у второго, флангового, пулемёта разместили в дверях каземата. В проёме. Чтобы видеть весь двор. На доске это было удобно: кружок пулемёта сидел точно в разрыве стены, обозначавшем дверь.

На курсах в районном городке писарь с почерком вывесочника выводил на доске мелом: «1. При действиях внутри зданий запрещается находиться в дверном проёме, а также ближе одного метра от него».

Я взял с кафедры кусок мела.

Стёр пальцем кружок в проёме. Нарисовал его заново — на метр в сторону от двери, вдоль стены, в глубине каземата. Положил мел.

Грачёв посмотрел на доску. Потом на меня.

Я вышел из класса.

* * *

В ночь на двадцать третье немцы пошли на прорыв.

Цитадель к тому времени была наполовину наша. Немцы держали северную часть: казематы, редуты, самый дальний корпус. Мы сидели в южной. Между нами — двор.

Около полуночи в северной части стихло.