Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

окно над подворотней. Бьёшь по угловому дому, по третьему этажу, как только услышишь мой первый выстрел. Не попадёшь — неважно. Главное — чтобы он смотрел на тебя.

— Он на меня всегда смотрит, — сказал Кабаков и пошёл наверх.

Я переломил обрез. Вынул оба заводских патрона и сунул в карман. Достал из узелка два дымных. Буква «Д» на латуни. Вложил. Закрыл.

Харитонов стоял у меня за спиной и смотрел на мои руки.

— Дымные, — сказал он шёпотом. — Первый раз.

— Не мешай.

Я встал у края подворотни. Стволы — вниз, в мостовую, на середину улицы, шагов на десять вперёд.

Наверху, в окне над нами, заорала «пила».

Правый.

Обрез толкнул в плечо по-другому, чем всегда. Мягче и дольше. Из стволов вылетел не огонь, а белый ком, тяжёлый, как вата. Ком ударился в мостовую, развалился и пошёл в стороны. Кусок улицы перед подворотней пропал.

Левый.

Второй ком лёг рядом с первым, выше по улице. Два облака сошлись. Посреди улицы, от стены до стены, встала белая стена в два человеческих роста. Она не таяла. Она стояла в морозном воздухе, медленно поворачиваясь внутри себя, и пахла тухлым яйцом.

— Пошёл! — крикнул Недоля и ушёл в дым.

За ним — Остапчук. Пауза в шаг. Чумак и Дуров. Пауза. Грачёв, Харитонов. Круглов, Ерёмин.

Пулемёт с углового дома заработал по дыму. Вслепую, длинно, на всю ленту. Пули шли через облако и высекали искры из мостовой где-то ниже по улице. Немец бил туда, где улица была шире. Туда, где он сам побежал бы.

Последним в дым ушёл Бартош.

Через пять секунд с той стороны свистнул Недоля. Два раза.

Шестопалов повёл своих. Его люди бежали пригнувшись, длинной вереницей, по одному. Дым начал редеть и подниматься. Последние двое из второго взвода проскочили, когда сквозь облако уже проступали камни мостовой.

Я перезарядил обрез заводскими из кармана.

— Всё, — сказал Фомичёв. Он стоял рядом и смотрел на улицу, где дым поднимался к крышам. — Всё правильно. Полуторная навеска. Я ж говорил.

— Говорил.

— «Только на воздухе», — сказал он сам себе с удовольствием. — Вот он, воздух.

Я пошёл через улицу последним, вместе с Митькой, когда облако уже висело на уровне второго этажа. Пулемёт молчал. Немец перезаряжал или ждал. Нам хватило.

Синицын перебрался позже, вечером, с повозкой, в обход, через два квартала. Когда я рассказал ему про дымные, он открыл «Учотъ» и записал:

«Дымные — 2. Израсходованы на завесу. Основание — улица».

— Выстрел, — сказал Харитонов, заглядывая в тетрадь. — Это выстрел. Я видел. Два выстрела.

— Завеса, — сказал Синицын.

— Из ружья!

— Из ружья завеса. Ты в дыму пулю видел?

Харитонов открыл рот и закрыл. У себя в тетради он написал: «Дымные — 2. Выстрел (завеса)». Подумал и взял слово «завеса» в скобки, чтобы оно не мешало главному.

* * *

Квартал за улицей был наш сверху и немецкий снизу.

Немцы ушли из квартир без боя, как только второй взвод начал подниматься по лестницам. Они не отступили. Они спустились. Где-то под нами, в подвалах, они сидели и ждали ночи.

Подвалы в этом квартале были как в шахте. Каждый дом — свой горизонт. Между горизонтами — проломы. Где пролом, а где глухая стена, по плану не узнаешь: плана подвалов не было ни у кого.

Остапчук ходил по подвалу нашего дома и трогал стены.

Подвал был длинный, кирпичный, со сводами. По одной стене шла труба отопления, толстая, в войлоке, в полметра над полом. Остапчук снял с неё войлок в одном месте, приложил ухо к железу и замер. Стоял он так долго, что Харитонов начал шевелить губами, считая.

— Ходят, — сказал Остапчук наконец. — Не здесь. За второй стеной. Там котельная, наверно, — труба туда идёт. Трое, может, четверо. И кто-то стучит. Не кайлом. Ломом. Пробивают куда-то.

— Куда?

Остапчук перешёл к другому месту трубы. Послушал.

— К нам. Где-то в том конце. — Он показал на дальнюю стену подвала. — Не сегодня пробьют. Стена толстая. Завтра к утру.

Ерёмин подошёл к дальней стене и постучал по ней костяшками пальцев. Прошёл вдоль, постучал ещё.

— Вот здесь, — сказал он. — Тут когда-то был ход. Заложили. Кирпич новый, в полкирпича. Они к нему и идут. Знают.

— А мы? — спросил я.

— А мы раньше.

Я собрал людей в подвале, у лампы.

— Раскладка. Ерёмин, Остапчук — ломом и лопатой, этот ход. Тихо, пока у них стучат. Когда у них перестанут стучать — перестаём и мы. Отделение Недоли — захват. Через ход, в котельную. Дальше — по их подвалам, к дому на углу, до самого рва. Шестопалов — закрепление: идёшь за захватом, каждый подвал, который прошли, занимаешь и держишь. Двоих у каждого пролома, лицом назад. Подвалы соединены — значит, соединены и в спину. Яценко — наверху, двор и подъезды. Если немец полезет из подвала наверх — встретишь. Кабаков — тоже наверху.

— А «пила»? — спросил Кабаков.

— Под сводами не стреляет.

— Оглохнем до конца войны, — согласился Кабаков. — Я помню.

— Лампы, — сказал Остапчук.

— Лампы — только сзади. У захвата — ни одной.

— Кто с огнём — тот мишень, — сказал Недоля своим, как будто они этого не знали. Он всегда так говорил перед боем: вслух, то, что все знали. Чтобы знали ещё раз.

Ход пробили к трём часам ночи.

Ерёмин вынимал кирпичи по одному, в ритм немецкому лому за стеной. Немцы стучали, мы вынимали. Немцы останавливались передохнуть — мы останавливались. Остапчук подхватывал кирпичи, передавал назад, Круглов складывал их у стены, ровно, в штабель, как на складе.

На третьем часу немецкий лом замолчал совсем.

Ерёмин тоже замер. Приложил ладонь к кладке.

— Ушли, — сказал он. — Отдыхать. Там пусто. Шагов пять до них, не меньше.

В стене оставался последний ряд. Ерёмин поддел его ломом, и кирпичи вывалились наружу, внутрь котельной, мягко, в угольную пыль.

Из дыры пахнуло углём, остывшим шлаком и чужим потом.

Бартош выдал мне из ящика четыре патрона — на два пустых двойника, и ещё два — россыпью. В кармане стало четыре, в карманах ватника — три двойника. Ящик Синицын оставил наверху, у Яценко.

— Двери не бить, — сказал я Бартошу. — Здесь двери