Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

class="p1">Он укладывал в каждую ткань — отрез ситца, отрез сукна. Мыло. Иголки и нитки. Пачку чая. Сахар. Детские вещи, если в семье были дети. Обуви он не клал ни в одну.

Каждую посылку он описывал в «Учоте» отдельно. С весом. С подписью.

— А норма? — спросил Грачёв. — Мёртвые посылки не отправляют. Норма — на живых.

— Норма на живых, — согласился Синицын. — Круглов своей посылки не отправлял — у него никого. Фомичёв, Кабаков, Чумак, Жумабаев — тоже. Каждый записан отправителем одной посылки, каждый сам понесёт её на военно-почтовую станцию. Кому отправлять — решили сами. Разрешение на каждого оформим у командира части.

На столе стояли одиннадцать собранных, но ещё открытых посылок. Завтра отправители понесут их на военно-почтовую станцию — на проверку, зашивку и опечатывание. Под столом — ещё пять, не законченных.

— Синицын, — сказал Грачёв. — Ты в Познани самый богатый человек в роте.

— У меня склад, — согласился Синицын.

— И при этом у тебя самого — ничего.

Синицын подумал.

— Тетрадь, — сказал он. — Тетрадь моя.

Он повернулся ко мне.

— Товарищ старший лейтенант. Ваша норма. Десять кило. Вы с нового года ни одной не отправили. Куда?

Я хотел сказать «никуда». Потом сказал:

— В Тельму. Усольский район. Обуховой Пелагее Фёдоровне.

Синицын записал.

— Что класть?

— Что сам считаешь. Тёплое. Чай. Сахар. И письмо отдельно напишу.

— Есть, — сказал Синицын.

Я сел писать письмо матери человека, в теле которого жил. Писать было трудно. Я написал, что жив, что воюю, что здоров. Что скоро. Что пусть ждёт.

Начал я письмо со слова, которое далось труднее всех остальных: «Мама».

Двенадцатого Кабаков снова истопил баню.

Мылись так же — по взводам. Пели так же. Кочегар сам стоял у котлов и ворчал на подсобника, которого ему дали из третьего взвода.

Когда последний взвод ушёл, Кабаков вышел из парилки, вытер руки о полотенце и посмотрел на дверь бани. Обычную дверь, дубовую, с латунной ручкой и с вешалкой рядом — с крючками и гвоздём, на котором когда-то, наверное, висела табличка.

Табличка давно пропала. Гвоздь остался.

Кабаков взял свою кружку с синим ободком и повесил её на гвоздь. За ручку. Кружка качнулась и замерла.

— Это зачем? — спросил Митька.

— Чтоб знали, — сказал Кабаков. — Баня — наша. Занято.

Глава 24

Немец сидел на ступеньках подвала и ел конину.

Сырую, тёмную, нарезанную тонкими ломтями, как сало. Он отрезал ломоть перочинным ножом, клал в рот и долго жевал, глядя перед собой. Когда Круглов взял его за ворот и поднял, немец не выронил ни ножа, ни мяса. Нож у него отобрали. Мясо оставили.

— Где взял? — спросил Грачёв по-немецки.

Немец показал подбородком в конец улицы. Там, у фонарного столба, лежала лошадь. Вернее, то, что от неё осталось: голова, хребет и одна нога, к которой никто ещё не успел подобраться.

— Ночью режут, — перевёл Грачёв. — Из подвалов выходят и режут. Кто первый успел.

Я посмотрел на лошадь. Потом на немца. Шинель на нём висела, как на вешалке. Под шинелью был наш ватник.

В Сталинграде в январе мы снимали с немцев свои ватники и видели, что они едят. Теперь я стоял на польской улице под немецким холмом и смотрел, как немец ест немецкую лошадь. Всё было то же самое. Только наоборот.

Круглов повёл пленного к Синицыну. Немец жевал на ходу.

* * *

Цитадель стояла над городом на северном холме.

Снизу её почти не было видно. Склон, голые деревья, валы под снегом, а над валами — тёмная полоса кирпича. Немцы называли её Кернверк. Поляки — Винары. Грачёв называл её «объект» и уже третий вечер рисовал её по немецкому плану на обороте карты.

Между нами и склоном оставалось четыре квартала. Пятиэтажные дома, кирпичные, с подвалами в полный рост. Подвалы немцы соединили. Пробили стены, где тонко, заложили мешками, где толсто, и ходили под кварталами, как кроты, от дома к дому, с одной улицы на другую.

Карасёв поставил задачу по телефону.

— Квартал у подножия. Тот, что упирается в ров. Чистишь до семнадцатого. Восемнадцатого начинают по цитадели, артиллерия будет работать оттуда, где сейчас немец. Понял?

— Понял.

— Сверху они уже не держат. Держат подвалами. Сверху ты их сгонишь пушкой, а в подвалах — сам знаешь.

— Знаю.

— Я так и думал.

Он положил трубку.

Квартал от нас отделяла улица. Неширокая, мощёная, она шла в гору, прямо к валам. В верхнем её конце, на повороте, стоял угловой дом с пулемётом на третьем этаже. Пулемёт держал улицу по всей длине, сверху вниз, как жёлоб. Через улицу за ночь пытались перебежать двое из третьего взвода. Оба лежали посреди мостовой.

Жумабаев выкатил было сорокапятку на перекрёсток, посмотрел в прицел и закатил обратно.

— Не достану, — сказал он. — Он за углом сидит. Мне видно край окна. Ему — всю улицу.

— Миномёты?

— Миномёты весь день по валам бьют, — сказал Шестопалов, который ходил на КП батальона. — До вечера не дадут.

До вечера ждать было нельзя. К вечеру немцы подтянут в квартал ещё людей. Они это делали каждую ночь.

Я смотрел на улицу из подворотни. Двадцать шагов мостовой. Пять секунд бега. Пулемёту хватит и трёх.

Сзади кто-то тронул меня за локоть. Фомичёв.

— Товарищ старший лейтенант. Дымные.

— Дымные — только на воздухе.

— А это что? — Фомичёв показал на улицу. — Самый воздух и есть. Мороз, ветра нет. Дым стоять будет, как в бане. Я в них навеску положил полуторную. Для воздуха.

Я посмотрел на улицу ещё раз. Ветра действительно не было. Над крышами напротив столбами стояли дымы из печных труб. Прямые, неподвижные, как нарисованные.

— Сколько стоять будет?

— Одна — секунд десять. Две, если рядом, — дольше. Друг дружку держат.

— Недоля.

Недоля подошёл. Ухо у него было замотано бинтом, бинт лез из-под шапки. Шапку он носил набекрень, на здоровую сторону.

— Отделение — к подворотне. По моему выстрелу — второму — через улицу, в подъезд напротив. Не все разом. По двое, с интервалом в шаг. Первым ты. Последний — Бартош. Шестопалов, твои — за отделением, тем же порядком. Яценко — держишь здесь. Кабаков, «пилу» — на второй этаж, в