Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Он пишет без подписи, потому что додумался до того же, до чего… — я чуть не сказал «до чего я», и заменил на ходу: — до чего умные люди додумываются сами. Значит, работаем так: всё, что он про нас знает, — считать оружием, которое он в нас направил. И каждую ночь спрашивать себя не «что я знаю про него», а «что он уже знает про меня».

Бартош из угла подвёл черту — по-своему, по-плотогонски:

— На реке так: два порога подряд — пройдёшь. А два лоцмана на одной воде — это уже кому-то тонуть.

Лист ушёл в штаб утром, с моим донесением. Копия осталась у Грачёва — лиловые буквы он переписал фиолетовым химическим, ближе не нашлось, и от этого копия выглядела почти как оригинал, только твёрже нажим.

А ночью, засыпая, я поймал себя на том, что прикидываю: у него там, за гребнем, лежит ли в тетради его копия моего наставления — и каким нажимом переписана.

Глава 15

Ультиматум гауптман Клинге прочитал дважды: первый раз по долгу службы, второй — по привычке считать.

По долгу службы он получил его в виде приказа из полка. Русские листовки, разбрасываемые с воздуха и агитационными минами, предписывалось собирать и уничтожать, содержание до личного состава не доводить. Как всякий приказ о запрете чтения, этот предполагал, что кто-то всё же прочтёт: неопознанную бумагу невозможно уничтожить по описи. Клинге прочёл.

Во второй раз он читал лист как ведомость. Прекращение сопротивления. Сохранение жизни. Довольствие по действующим нормам. Медицинская помощь раненым и обмороженным. Возвращение на родину по окончании войны. Клинге отметил, что составлял текст грамотный человек: голодной армии не обещают ни победы, ни милосердия — голодной армии обещают паёк. И что противник предлагает его солдатам в точности то, что им с декабря перестал предоставлять собственный тыл.

Если бы гауптманов спрашивали, Клинге проголосовал бы «да». Он провёл это голосование про себя, по всей форме, со счётом: один — «за», воздержавшихся нет. Результат подшил туда же, куда подшивал всё, что не подлежало произнесению вслух. Мнение гауптмана обсуждают. Приказ штаба выполняют. Штаб приказал листовки сжечь.

Он сжёг их в печке по одной. Так они дольше горели.

При сожжении присутствовал рядовой Бреннер — тот, что в декабре спрашивал про Манштейна. Одну листовку Бреннер сдал не полностью: половина ушла в огонь из его кулака заметно позже другой. Клинге протянул руку, получил остаток и отправил следом. Рапорта писать не стал. Бумаги в батальоне оставалось мало, и у неё имелись дела поважнее.

— Там написано про довольствие, господин гауптман, — сказал Бреннер. Это не было вопросом, поэтому Клинге ответил не сразу.

— Рядовой, кто выдал вам сегодняшние двести граммов?

— Фельдфебель Раух, господин гауптман.

— Вот и держитесь фельдфебеля Рауха, — наказал Клинге. — Он существует.

Донесение группы II Хассель положил под ультиматум. Хассель раскладывал утренние бумаги по весу и в это утро ошибся только в порядке.

Писал ефрейтор Лемке — единственный в батальоне, чьи донесения можно было читать без карандаша в руке. Ночью с седьмого на восьмое группа оборудовала ложную позицию в квадрате двадцать один, у каменной гряды, которую русские, судя по перехваченным переговорам, называли словом, означающим гребень для волос. Работали добросовестно. Жилой дым к завтраку и к ужину. Натоптанная тропа подноса пищи. Снег у входа, утоптанный по-жилому. Сама группа лежала не в доме, а правее, в камнях, в глубине, наискось к подходам — по всем четырём пунктам.

В четыре сорок дымоход перестал тянуть. Дым пошёл внутрь дома. Из дома никто не выбежал.

Дальше Лемке писал коротко, и Клинге был ему за это благодарен. Удар пришёлся с тыла и наискось — оттуда, откуда группа собиралась бить сама. Два выстрела дробью в упор; вспышку Лемке описал как «шириной со ставню». Клинге не нуждался в этой подробности, но Лемке знал, что гауптман её ждёт. Группа отошла в порядке и вынесла троих раненых. Четверых вынести не смогла.

Впервые.

Среди оставшихся на гряде значился унтер-офицер Больт. Экземпляр номер одиннадцать четырёх пунктов, выданный группе, Больт носил в клеёнчатом кисете на груди — Клинге сам видел, куда он его убирал. Кисет остался на гряде вместе с Больтом.

Клинге открыл реестр. Отпечатано двенадцать экземпляров, разослано одиннадцать, двенадцатый в папке. Против одиннадцатого номера он написал: «Утрачен при отходе. Считать переданным адресату».

Адресата он знал. Два ствола дробью и ставня вспышки лежали в его папке с октября.

— Почему их не обманул дым? — спросил он у Хасселя, хотя ответ был нужен не Хасселю.

Хассель предположил ветер.

— Расписание, — сказал Клинге. — Мы изображали жизнь, какой она была осенью: дым к завтраку, дым к ужину. Какой она стала, изображать не решились. Противник искал не признаки жизни, обер-лейтенант. Он искал признаки расписания. И нашёл их в единственном месте, где расписание в этой армии ещё соблюдается.

— Где, господин гауптман?

— У приманки.

Вечером Клинге достал двенадцатый экземпляр и перечитал четвёртый пункт. «Никакой регулярности».

Пункт был мёртв, и убил его не противник. Кухня не приходила в неурочные часы, потому что не приходила вовсе. Ракеты расходовались по счёту, выданному на неделю вперёд. Смены не сменялись: сменять было некем. Почта не приходила ни регулярно, ни нерегулярно. Клинге записал вывод в служебную тетрадь, между расходом ракет и списком обмороженных: регулярность есть свойство снабжённой армии — как и её отсутствие. Голодная армия не бывает нерегулярной. Она бывает никакой.

Вычёркивать пункт он не стал. Приказ, который начал исполняться сам, вычёркивать не за что. Он ограничился припиской на полях: «С 01.01 исполняется автоматически».

К ночи Хассель доложил то, что Клинге знал и без доклада: в ротах вскрывают неприкосновенный запас. Пока поодиночке, в темноте, отвернувшись. Формально это был трибунал. Фактически — арифметика: двести граммов хлеба в день против банки, которую человек носит на себе с осени. Запрос о разрешении на вскрытие ушёл в дивизию третьего числа. Дивизия молчала шестые сутки — у дивизии тоже была своя арифметика.

Утром девятого, при раздаче хлеба, Клинге вышел к строю. Строй теперь занимал меньше места, чем на Рождество, и стоял ближе к стенам. Клинге достал из сухарной сумки свою банку, повернул её сургучом к людям и сломал печать. На морозе сургуч треснул звонко, как ломается только он. Потом Клинге объявил неприкосновенный запас последним плановым довольствием батальона и первым ушёл с раздачи, чтобы никто