Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Утром считали и осматривали.

На камнях осталось четверо ихних — редкий случай по нынешним временам: своих они таскали упрямо, а тут не смогли, отход был горячий. Синицын принял трофеи: два автомата, подсумки, гранаты на длинных ручках — четыре штуки, — перевязочные пакеты, у одного немецкий компас, хороший, — «в опись, командиру взамен утраченного», хотя я ничего не утрачивал, но спорить с Синицыным о формулировках было делом безнадёжным. Еды не было. Уже привычно не было.

А у четвёртого — унтер-офицер по погонам, немолодой, с сапёрными петлицами — во внутреннем кармане, в клеёнчатом кисете, сложенный вчетверо, лежал лист.

Я понял, что это, раньше, чем развернул. По цвету понял: буквы на нём были лиловые, ротаторные, чуть расплывшиеся по сгибам от долгой носки. Лист читали много раз. Лист носили у сердца, как носят приказ, который спасает жизнь.

С докладом наверх вышла закавыка, и разбирал её Карасёв.

Закавыка была такая: приказ гласил «опорный пункт атаковать и взять», а мы опорный пункт не атаковали и не брали. Мы заткнули ему трубу и час смотрели, как он дымит. С точки зрения устава это было чёрт знает что; с точки зрения результата — вскрытая и разгромленная засада, полтора десятка немцев, из которых треть осталась на камнях, и документ, за который разведотдел, я знал, скажет спасибо не по разу.

Карасёв выслушал всё, задал два вопроса, потёр лицо ладонью и сел писать. Писал он минут двадцать, дважды начисто, и в итоговом виде наша ночь выглядела так: «Опорный пункт „гребёнка“ блокирован; огневая точка противника в нём подавлена без расхода боеприпасов; выявленная система огня противника в районе каменной гряды уничтожена внезапной атакой; захвачен документ штабного значения».

— «Подавлена без расхода боеприпасов» — это про дерюжку? — уточнил я.

— Это про дерюжку, — подтвердил Карасёв с достоинством. — А что? Точка дымить перестала? Перестала. Боеприпасы расходовались? Никак нет. Комбат такие формулировки любит: экономия. — Он перечитал написанное и добавил, уже без канцелярского: — Ты вот что, Обухов. Ты мне лучше объясни, отчего у меня предчувствие нехорошее. Взяли верх, потерь почти нет, бумагу добыли. А нехорошее.

— Оттого, что они ушли строем, — сказал я. — Голодные, битые, вскрытые — а ушли строем, со своими ранеными, и пулемёт унесли. Это, товарищ лейтенант, не та армия, которая кончилась. Это та, которая кончается стоя.

Карасёв подумал, кивнул и понёс бумагу наверх. Формулировку про «кончается стоя» он в доклад не взял, и правильно сделал.

А Ерёмин в тот вечер был именинником, хоть и не подавал виду. Он сидел у печки — у своей, у нашей, с трубой, выведенной в воронку, — подкладывал помалу и вслух ни о чём таком не говорил, но дважды за вечер как бы между делом трогал заслонку, и лицо у него при этом было такое, какое бывает у мастера, чья работа нынче сказала своё слово на людях.

— Ерёмин, — не выдержал наконец Митька. — А если они теперь и от затычки чего придумают? Ну, колпак какой на трубу, чтоб не заткнуть?

— Пусть думают, — разрешил Ерёмин. — Колпак — так колпак. Колпак сбивается. Флюгарка сворачивается. Труба, Митёк, она снаружи вся моя, сколько ты её ни оборачивай. — Он прикрыл дверцу и подвёл итог всей своей госпитальной зимней думе: — Печное дело богатое. Это у них решётка одна. А у меня разговоров ещё на всю войну хватит.

Читал я лист вечером, дома, при коптилке, с разговорником на коленях, вслух и медленно — отделению, потому что разведку я от своих не прятал никогда. Перевод шёл трудно, со словарём, с грачёвскими подсказками, но четыре пункта — они на любом языке четыре пункта.

— «Первое, — читал я. — Позицию занимать в глубине помещения, наискось к проёму, у пола…» — Я поднял глаза. Отделение слушало, как слушают приговор. — «Второе. Пролом опаснее двери: в дверь противник пойдёт с опаской, в удобный пролом — со всей верой…» — Грачёв, не отрываясь, писал перевод в тетрадь. — «Третье. Запасной выход должен простреливаться своими: выход, который не простреливается, — это вход. Четвёртое. Никакой регулярности. Всякое действие, повторённое дважды, противник обращает в расписание, а расписание — в ваши похороны».

Я дочитал и положил лист на ящик. Внизу листа не было ничего — ни фамилии, ни звания, ни даты. Только в углу, мелко, номер экземпляра: одиннадцать.

Молчали долго. Первым, как всегда, не выдержал Митька:

— Так это ж… это ж прямо ты. Слово в слово ты, только шиворот-навыворот.

— Не шиворот-навыворот, — сказал Грачёв тихо. Он положил рядом с лиловым листом свой перевод, а рядом — я видел — легла у него в тетради закладка на том самом листе, про который мы оба знали. — Это то же самое, с другого конца. Наше наставление учит входить. Это учит встречать входящих. Один предмет, два учебника. — Он помолчал. — Это писал один человек. Не штаб — штабы так не пишут, у штабов подпись на первом месте. Один. И он…

Грачёв не договорил, но я договорил про себя. И он думает, как ты. Восемь месяцев я привыкал к тому, что я на этой войне один такой — человек, который видит дом насквозь и пишет это для других. Привык. А теперь на ящике лежал экземпляр номер одиннадцать, и от него было… не страшно, нет. От него было тесно. Как в комнате, где, ты думал, живёшь один, а на второй кровати смято одеяло.

— Куда его теперь? — спросил Синицын, кивнув на лист. — В опись или в штаб?

— В штаб, — сказал я. — Такое положено в штаб. Юра, копию сними, слово в слово, с ихним текстом рядом. Копия — в нашу науку.

— В которую? — спросил Грачёв. — В первую или во вторую?

Вопрос был правильный, и я подумал, прежде чем ответить.

— В первую, — сказал я. — В ту, что для всех. Пусть каждый новичок в батальоне знает, как нас теперь встречают. А во вторую… — я взял лиловый лист, повертел, посмотрел на лиловые буквы против света. — Во вторую пойдёт не лист. Во вторую пойдёт то, что мы про него теперь знаем. Он ставит нам наши ловушки. Он читает наши бои по нашим убитым.