Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

почти не скрипел. Первый прошёл мимо нашего излома на длину лопаты — я слышал, как он ведёт рукавицей по стенке, ища поворот.

Дуров дёрнул его за излом. Коротко зашуршала шинель, потом всё стихло.

Второй что-то почувствовал и окликнул шёпотом. Я дал по окрику из правого ствола, в упор, и в ту же секунду крикнул:

— Ракету!

Ракета ушла из траншеи вверх и лопнула белым. Свет лёг поперёк ложбины; под серыми фигурами на снег легли резкие чёрные тени. Фигур было штук десять. Они дёрнулись разом: кто к канаве, кто назад.

С бруствера ударили винтовки — сверху, по готовым ориентирам. MG Кабакова молчал: я запретил, чтобы не светить позицию попусту. Трое поднялись бежать назад. Двое упали, третий ушёл за перегиб.

В траншее, за изломом, остался лежать тот, по кому я стрелял, и его груз: два аккуратных ящика с толом и моток огнепроводного шнура. Шли рвать наши блиндажи — те самые, которые вчера были ихними. Ещё одного у поворота снял Недоля, первым выстрелом. В ранце у немца нашлись сухие галеты, восемь штук, завёрнутые в ноябрьскую газету.

Синицын принял тол в опись с удовольствием, галеты — со вздохом: восемь на всю траншею — не деление, а насмешка. Разделили в пополнение, тем, кто первый раз в жизни отстрелял ночь и теперь не мог унять рук.

Утром я переломил обрез, выбил правую гильзу и вставил свежий патрон. С начала наступления ушло три.

Двенадцатого в середине дня немецкая артиллерия из глубины положила по высотке двадцать снарядов. Грачёв считал разрывы. Клали по площади, без пристрелки, по старым установкам.

Восемнадцать снарядов легли в снег и в старые воронки.

Девятнадцатый лёг у блиндажа, где отсыпалась вторая очередь пополнения.

Блиндаж был немецкий, добротный, в три наката. Снаряд лёг рядом со входом, в стык между срубом и мёрзлой насыпью. Вход осел. Изнутри закричали.

Двадцатый снаряд лёг за грядой. Батарея замолчала.

Я был в десяти шагах. Тюрин оказался у входа первым. Он не стал раскапывать. Лёг, посмотрел в щель между просевшим бревном и косяком, послушал — ладонью, как слушал стены, — и сказал в темноту негромко, буднично:

— Не возись там. Лежи.

Потом он встал, взял лом и начал работать. Не рыл — разбирал. Вынул одно бревно, отступил, посмотрел, как поведёт. Повело — подставил обломок стойки, вбил, проверил плечом. Ерёмин работал рядом молча: подхватывал стойку раньше, чем Тюрин успевал показать.

Щель стала лазом. Из лаза, по одному, за руки, вытянули четверых — белых от известки, глухих, целых. Пятый, Круглов, самый большой из пополнения, застрял плечами, дёрнулся, и над ним хрустнуло.

— Стой.

Тюрин не повысил голоса, но замерли все. Круглов в лазе тоже.

Тюрин влез в щель до пояса, спиной вверх. Что он там сделал, я не видел — только как он подхватил спиной просевшее бревно и удержал его. Круглов выбрался. Тюрин подался назад. В этот момент битый стык разошёлся по всей длине, и вход осел снова.

Копали все — ломами, лопатами, руками. Дуров и Ерёмин легли в раскоп и работали из-под нависшего; больше двоих я туда не пустил. Землю снимали тонкими мёрзлыми кусками. До Тюрина дошли за семь минут — Грачёв потом сказал.

Его вытащили и положили на снег. Ерёмин опустился рядом на колени и большим пальцем счищал с его скулы известку.

Круглов сидел в стороне, смотрел на свои руки и повторял:

— Я же вышел. Я же вышел.

— Вышел, — сказал ему Кабаков. — Запомни это дело. Тебе с ним жить.

Тюрина хоронили перед рассветом тринадцатого. Рота уже собиралась дальше; мы задержались у могилы.

Мёрзлый грунт били ломами — теми самыми, немецкими, что Дуров с Ерёминым приволокли ещё в ноябре из-за гребня. Ломы звенели и отскакивали; могила углублялась узкими сколами.

Синицын принёс тетрадку — писать, что осталось после Тюрина и кому. Осталось: кисет, запасные рукавицы, недокуренная пачка махорки, старое письмо из Горловки, так и оставшееся без ответа. И лопата Гаврилова — малая, отполированная до света, которую Тюрин носил за скаткой с октября и которой не дал бы никому из нас даже подержать.

Синицын занёс было карандаш — и остановился.

— Не наша, — сказал он. — Его.

Лопату положили с ним. По описи она не прошла; я расписался за недостачу.

Говорить над могилой у нас умел один Кабаков, но и он сказал коротко:

— Балку из дома вынули. Дом стоит. Так это не сразу, мужики. Это потом узнаётся, на каком месте просело.

Грачёв достал свой лист — тот, где фамилии, — и дописал одну. Лист был уже длинный. Он складывался вчетверо, потом ввосьмеро, и на сгибах начинал протираться.

Потом мы догоняли роту. Рота шла на запад, по снегу, разбитому в крошку, мимо немецких тел, с которых уже нечего было взять, и у пополнения в вещмешках лежали ротаторные листы, розданные Карасёвым, — по одному на отделение, без фамилии.

На первом привале я пересчитал патроны: два в стволах, тридцать четыре у Бартоша в ящике. Заводской, дробь номер три, лежал в нагрудном кармане, где ему и полагалось.

Шли до темноты. Запад гудел без остановки. Теперь ближе.

Глава 18

Двадцать третьего утром Карасёв развернул карту на снарядном ящике. На двое суток нашу роту придавали соседней дивизии: там нужны были люди, знавшие рабочий посёлок Красного Октября.

Направление я прочёл раньше, чем Карасёв договорил: вдоль оврагов, к западной окраине посёлка. В октябре мы шли здесь от дома к дому, брали их один за другим. Теперь в приказе стояли те же кварталы. На карте весь путь занимала одна синяя стрелка; в памяти — дома, подвалы и фамилии.

Вышли по темноте. Сухой снег бил в лицо. Тропа под гребнем была наша, старая, водоносная: по ней три месяца ходили к Волге с вёдрами, по ней уносили раненых. Теперь по ней шла рота; у каждого осыпавшегося поворота приходилось ждать, пока хвост подтянется и перестанут звякать лопатки.

У поворота, где она ныряла под обрыв, навстречу попались двое водоносов из чужого батальона. Второй нёс ведро — обыкновенное, мятое, с заплатой на боку, посаженной на вар и клёпку.

— Живо, — сказал Митька с чувством, оборачиваясь на ходу. — Ты глянь. Оно ещё и не течёт.

Ведро уплыло под обрыв, к проруби. Мы пошли дальше.

Пустырь перед посёлком встретил нас ячейками. Старые я узнал: восемь шагов между