Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

class="p1">Тогда — отдал. Теперь отдавать было некому: Вилли ушёл с партией за Волгу, и одному Дурову было известно, что там было на этой дороге, — шли они молча или Дуров сказал ему свои два слова на каком-то особом языке.

Вернувшись с поста, я видел: Дуров спал, а рука его лежала на груди, поверх нагрудного кармана, — не проверяя, просто лежала, как кладут ладонь на то, что болит ровно.

Я прошёл мимо тихо. Есть карманы, в которые не заглядывают даже командиры.

А назавтра к нам пришёл гость, и с ним пришло то, чего я ждал с первого ходока.

Гость был из второй роты — плечистый, немолодой, со скаткой, с автоматом на груди — и пришёл он трезвый, что было хуже: пьяного я бы понял и завернул с порога. У нас в тот час сидел принятый ночью немец, ждал партии; сидел у печки, на дальнем краю, тихий, как все они.

— Обухов ты будешь? — сказал гость. — Мне бы с ним. — Он показал подбородком на немца. — На пару слов.

— О чём слова?

— А вот об чём. — Гость говорил ровно, без крика, и это тоже было хуже крика. — Друга моего у водокачки ихний снайпер положил. Об одном выстреле. Серёга Лапшин, вторая рота, мы с ним с Камышина вместе. Похоронить не дали — три дня лежал, пока стемнело. А эти теперь, значит, к вам греться ходят. Каша им. Печка им. — Он перевёл дух. — Я его не трону. Я ему в глаза посмотрю. Имею право.

Врал он про «не трону» так, что сам себе не верил. Рука его лежала на автомате не как лежит рука — как ждёт.

В блиндаже стало очень тихо. Митька замер с котелком. Немец у печки, не понимавший слов, понял тон и сжался в свою шинель. Недоля поднялся было — и не знал, куда себя деть: у гостя было горе, а против горя приёмов в наставлении не значилось.

Я начал подбирать слова — те, которые тут могли бы сработать, про Серёгу Лапшина, про снайпера, которого мы сами уложили неделю назад, про то, что этот доходяга у печки Серёгу не убивал, — и не успел подобрать.

Тюрин встал в дверях.

Просто встал: поднялся со своего места, сделал два шага и занял собой дверной проём — весь, от косяка до косяка, плечами и молчанием. Автомата он не брал и рук не поднимал. Он стоял.

В дверях не стоять никому и никогда — это был первый закон нашего дома, закон без номера, и все, кто жил у нас хоть неделю, держали его в спинном мозгу. Тюрин нарушил его на глазах у отделения — медленно, обдуманно, всей своей массой, — и этим нарушением сказал больше, чем я собирался сказать словами. В дверях не стоят, потому что через дверь приходит смерть. А если в дверях стоит Тюрин — смерть через эту дверь сегодня не пройдёт. Ни туда, ни сюда.

Гость посмотрел на Тюрина. Тюрин посмотрел на гостя. Молчали они, наверное, полминуты, и за эти полминуты гость что-то такое додумал, чего не додумал за три дня, пока его Серёга лежал у водокачки.

— Да я чего, — сказал он наконец, и голос у него сел. — Я ж только… посмотреть.

— Смотрел уже, — сказал Тюрин.

Два слова, суточная норма, и в них уместилось всё: и что смотреть тут не на что, и что горе горем, а дело делом, и что разговор окончен. Гость потоптался, повернулся и вышел — Тюрин посторонился ровно настолько, чтобы выпустить, — и уже снаружи, в ходе, мы слышали, как он длинно, с облегчением, выматерился в зимнее небо.

Вечером я отыскал его сам, во второй роте, и мы поговорили про Серёгу Лапшина — как положено, по-людски, без немца в комнате. А Тюрину я не сказал ничего, потому что говорить было нечего: он и так знал, что сделал правильно, а хвалить Тюрина — всё равно что хвалить несущую балку.

Грачёв в тот вечер долго сидел над наставлением, потом отложил карандаш.

— Не запишешь такое, — сказал он мне. — Пункт «встань в дверях» писать нельзя. Его каждый раз надо заново решать.

— Вот и не пиши, — сказал я. — Это из второй науки. Из той, которая без бумаги.

Сомов приехал десятого, и приехал не один, а с мешком.

В мешке были бланки — стопки бланков, перевязанные бечёвкой, и это было единственное, чего в армии, как выяснилось, не хватало теперь острее патронов.

— Поток, Виктор Андреевич, — сказал он, устраиваясь у печки на правах старого гостя. Митька уже нёс кипяток. — По всему фронту котла — поток. Первичный опрос на местах не успевают, ко мне на стол приходят люди без единой бумаги, а человек без бумаги — это, знаете, не пленный, а недоразумение: ни проверить, ни сопоставить. Поэтому вот. — Он придвинул мне стопку. — Ваши бланки я читаю в первую очередь, не сочтите за комплимент. Вы пишете то, что человек сказал, а не то, что вам послышалось. Редкость.

— Стараюсь, товарищ старший лейтенант.

— Знаю, что стараетесь. — Сомов отпил кипятку, помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы следующая фраза прозвучала между делом. — А теперь послушайте меня внимательно. То, что началось, — это на месяц, и дальше будет гуще. Пленных пойдут тысячи. Мне нужны люди, которые умеют с ними говорить и умеют писать. Штатно. Я второй раз предлагаю вам перейти ко мне — и, замечу, второй раз делаю это в момент, когда предложение выгоднее, чем в первый. Опросная работа при особом отделе армии. Это тыл, это тепло, и это, поверьте, важнее сейчас, чем ещё один ствол в вашем окопе.

Всё было правдой, как у Ковтуна неделей раньше. У них вообще выходил урожайный месяц на правдивые предложения.

— Нет, — покачал я головой. — Тут свои.

Сомов не удивился. Он кивнул — не соглашаясь, а фиксируя, — и сказал:

— Мне докладывают, что в вашем отделении это стандартная форма отказа. Дословно та же.

— От кого докладывают?

— От снайперов, — сказал Сомов без улыбки, и по этому «от снайперов» я в который раз оценил ширину его хозяйства. — Хорошо. Отказ принят, второй по счёту. Учтите на будущее: третий раз я предлагать не буду —