Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Вернувшись, он написал приказ о вскрытии — задним числом, со ссылкой на неполученное разрешение, за собственной подписью. Если трибунал когда-нибудь соберётся, у него будет обвиняемый в правильном звании.

Срок ультиматума истёк девятого в десять утра. Ответ давал не Клинге, не батальон и не армия — ответ пришёл сверху, короткий, и доводить его до личного состава не потребовалось: личный состав узнал его по возобновившемуся огню русских батарей. Хассель принёс кипяток и назвал его кофе. По совокупности обстоятельств день заслуживал двух порций, но кипятка на вторую не хватило.

Ночью Клинге открыл полевой сундук и достал папку. Десять листов под скрепкой, донесение Лемке, теперь — реестр с отметкой против одиннадцатого номера. Он подержал папку на весу, как держат вещь, которую собирались отдать позже, а отдали без спроса.

Разговор, отложенный им до спокойного дня, начался без него. Где-то за грядой человек, которого он ни разу не видел, читал при огне его четыре пункта — со словарём, медленно, как читают не трофей, а письмо. Половина переписки состоялась.

Клинге закрыл папку и убрал в сундук. Всё в этой армии теперь происходило без его подписи — почему переписка должна была стать исключением.

Глава 16

Про ультиматум мы узнали раньше самого ультиматума — слухом, как узнаём всё стоящее.

Восьмого утром Дуров вернулся со стёжки и доложил:

— Тихо.

Для Дурова это был развёрнутый доклад об обстановке. Я уточнил:

— Совсем?

— Совсем.

«Совсем» означало: ночью немец не ставил мин, не пускал ракет, не ходил и не стучал. Молчал он и раньше, но то было молчание голодного, который бережёт силы. Это — молчание человека, которому велели сидеть тихо, потому что взрослые разговаривают.

К полудню тишине нашлось объяснение. Принёс его, разумеется, не штаб, а водоносы. Версия первая, утренняя, была скромная: нашим велели не стрелять, потому что к немцам пошли парламентёры — предлагать сдачу. Версия вторая, обеденная, уже обросла хозяйством: предлагают паёк, лечение и после войны домой, а Паулюсу отдельно — погоны, ординарца и личный вагон. К вечеру от соседей приползла третья, самая уверенная: немцы согласились, завтра к обеду выйдут строем, приказано готовить котлы.

— Котлы, — с удовольствием повторил Кабаков. — Один котёл у них уже есть. Второй, выходит, наш будет.

Официальная бумага догнала слух только к ночи. Карасёв принёс отпечатанный на машинке лист и отдал Митьке — за два месяца это стало у нас штатной процедурой, как выдача патронов. Митька прокашлялся и начал читать.

Текст я знал. В моё время он лежал в учебниках — мелким шрифтом, в приложениях, куда заглядывают одни зануды. Я был зануда. Я помнил его настолько, что мог бы подсказывать Митьке следующий абзац, и молчал по той же причине, по какой молчал все эти месяцы: подсказчиков здесь не любят, а сроки годности у моего знания оставались прежние — сутки до газеты.

Читал Митька хорошо. На «гарантируем жизнь и безопасность» отделение слушало молча. На «нормальном питании» не выдержал Ерёмин:

— Это они щедро. У нас-то теперь есть чем делиться.

С середины декабря это была правда: лёд стоял, машина шла, и наш котёл против ихнего выглядел агитацией без всяких листовок. На «медицинской помощи» Кабаков потрогал перевязанное ухо и сказал, что немцам его врача не отдаст, самому мало. Ухо ему посекло на гряде, слышал он им через раз и оттого разговаривал теперь чуть громче нужного — как человек, который сам себя убеждает.

Абзац про ответственность за бессмысленное кровопролитие Митька прочёл, понизив голос, как в церкви. Дочитал, сложил лист по сгибам и спросил у всех сразу:

— Ну и чего? Выйдут?

Спор занялся, как сухая стружка.

Начал, по обыкновению, Недоля — у него была должность задавать вопросы, от которых взрослым людям приходится думать:

— А чего им не сдаваться-то? Кормить обещают. Лечить. Живой останешься.

— А ты бы сдался? — спросил Кабаков.

— Я? — Недоля даже отодвинулся. — Так я ж наш.

— Во, — сказал Кабаков. — И он ихний.

Синицын тем временем расчертил лист на две графы и слюнил карандаш. Спорили на махорку; махорку он записывал столбиком, с фамилиями, и на каждого спорщика смотрел так, будто принимал материальные ценности на ответственное хранение. Собственно, отчасти так оно и было.

— Сдадутся, — сказал Митька и положил щепоть. — Жрать-то нечего. Я бы без хлеба день повоевал, ну два. На третий — всё, куда угодно, хоть в плен, хоть в пекари.

Подумал и добавил, уже тише:

— Хотя они вон третий месяц…

Митька был единственный известный мне человек, который умел спорить сам с собой вслух и сам себе проигрывать.

— Не сдадутся, — сказал Кабаков. — Сдача, она как чужая баня. Сперва поверь, что тебя там не ошпарят. А им про нас года три рассказывали, какие мы душегубы. Теперь бумажку почитал — и что, поверил? Вера, брат, дольше пара нагоняется.

— Не сдадутся, — сказал Ерёмин. — Печь, пока тяга есть, горит. Тяга у них кончилась, это верно. А угли лежат. Угли огня дольше живут. И жгутся дольше.

Бартош молчал до тех пор, пока не спросили его отдельно. Тогда он сказал то, что я от него и ждал:

— Затор сам не расходится. Его завсегда одно бревно держит. Пока то бревно не вынули — стой хоть год, хоть два.

— А бревно у них которое? — спросил Недоля.

— Не тут, — Бартош повёл подбородком куда-то за спину немцам, на запад. — Далеко сидит. Отсюда не достать.

Дуров сказал:

— Своих таскают.

Мы подождали. Дуров решил, что сказано достаточно, но под общими взглядами всё же разорился:

— Пока таскают — не сдадутся.

— Тюрин? — спросил Синицын с карандашом наготове.

— Не выйдут.

— Два, — машинально отметил Митька.

На довольствии у Тюрина сегодня оставалось ещё слова полтора.

Грачёв высказался последним и не про еду. Он достал из своей полевой канцелярии химическую копию лилового листа и подержал её, как вещественное доказательство:

— Кто такое написал, тот сдаваться не собирается. Тут человек воевать учит. Учат — когда рассчитывают жить дальше.

Синицын подбил графы: пятеро против двоих, махорки на хорошую цигарку. Потом все посмотрели на меня. Это был не спор — это была перепись населения, а я числился в переписи начальством.

— Я в опись не полезу, — сказал я. — Командиру