Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

ночь ценой двух гранат. Но старые времена кончились. Теперь следовало исходить из того, что в «сапоге» сидит тот же учёный немец, что и в «утюге»: лежит в глубине, наискось, у пола, пролом у него пристрелян, запасной выход подсвечен своими, и расписания у него нет.

— Значит, так, — сказал я. — Расписания у него нет. Это плохо для нас: не подгадаешь. Но это плохо и для него, только он пока не знает, чем. Человек без своего расписания живёт по чужому. Своего нет — будет слушать, что делается вокруг, и подстраиваться. Вот мы ему расписание и дадим. Наше.

— Это как? — спросил Митька.

— А так, что с сегодняшней ночи мы становимся людьми поразительной аккуратности. В два часа десять минут — каждую ночь, Митька, по твоему брюху сверяем, — работаем шумно у правого отрога: стучим, копаем, звякаем железом, ругаемся вполголоса. В три — уходим. И так три ночи. Пусть слушает. Пусть привыкает, что русские затеяли сапу у правого отрога и ходят на неё, как на смену.

— А на четвёртую ночь у правого отрога пусто, — медленно сказал Грачёв, и очки его блеснули.

— У правого отрога — Кабаков с пулемётом, — поправил я. — Шумнее прежнего. А мы в это время у «сапога». С той стороны, откуда не входят.

— А откуда не входят? — спросил Недоля.

Я повернулся к Ерёмину. Тот лежал на нарах в своей всегдашней позе — лицом к стене, спиной к обществу, поскольку спина, по его учению, глупая и пусть служит, — но слушал, конечно, всё. Теперь он повернулся, сел и почесал в затылке с видом мастера, которого позвали смотреть чужую работу.

— Печка у них там есть, — сказал он. — Вторую неделю по утрам дымок вижу, жидкий, вполнакала — экономят, а топят. Труба выведена за накат, в старую воронку, чтоб не отсвечивать. Хитро выведена, по уму. — Он отдал противнику должное и продолжил: — А только где труба сквозь накат идёт, там наката нет. Там дыра, обложенная. Перекрытие у трубы всегда слабое, это тебе любой печник скажет и любой пожарный подтвердит. Брёвна к жести вплотную не кладут — пожара боятся. Значит, у трубы — прореха. Локтя в два.

— Человек пролезет?

— Человек — нет. — Ерёмин выдержал паузу каменщика, кладущего верхний кирпич. — А лимонка пролезет. Труба у них жестяная, из ведра гнутая, я по дыму вижу — тяга рваная, значит, колен нет, ствол прямой. Что в трубу положишь, то в печке и окажется. А печка у них — в жилом, в глубине. В самом, стало быть, углу, где учёные люди лежат.

Стало тихо — той особенной тишиной, когда отделение переваривает красивое.

— Хитро, — сказал Синицын с чувством.

— Это не хитро, — строго поправил Ерёмин. — Это ремесло. Хитро будет, если тяга гранату не выплюнет обратно. Заслонку они на ночь прикрывают, так что кидать надо, когда протопят и закроют… — он осёкся и махнул рукой: — Тьфу. Расписания-то нет. Когда протопят — тогда и кидать. По дыму скажу.

План сложился к утру, и я изложил его Карасёву во всех частях, кроме одной: про то, что вход в блиндаж я собирался проделать не гранатой в дверь и не через пролом — обе эти дороги немец теперь держал, — а через кровлю у трубы, где Тюрин обещал разобрать накат.

— Кровлю рвать не будем, — сказал Тюрин, когда я его спросил. Подумал и добавил, выйдя далеко за суточную норму: — Разберу. Тихо. Час дай.

Час я ему обещал.

* * *

Три ночи мы приучали немца к порядку.

Работа оказалась не такой простой, как выглядела. Шуметь надо уметь: настоящая сапа звучит не как «шумим нарочно», а как «шумим, потому что скрыть нельзя, но стараемся». Разницу между этими звуками немец с той стороны знал профессионально. Поэтому у правого отрога три ночи шла честная работа: мы действительно копали — Карасёв, услышав, что я прошу выкопать никому не нужный аппендикс хода, посмотрел на меня со скорбью, но людей дал, — а поверх честного копания Митька дважды за смену ронял лист кровельного железа и произносил монолог. Монолог он сочинил сам, играл с удовольствием и каждую ночь дополнял.

— Куда⁈ — сипел он придушенным шёпотом, который был слышен, я думаю, в Берлине. — Куда лопату суёшь, тетеря! По ногам же! Вот скажу сержанту…

— Не переигрывай, — велел я ему после первой ночи. — Ты не в клубе. Убери «тетерю», добавь усталости.

Митька обиделся, но убрал. На третью ночь его монолог звучал так устало и зло, что я сам верил: у правого отрога гибнет от начальственной дури хорошая сапёрная рота.

Немец слушал. Дуров, лежавший эти ночи на гребне, докладывал расход слов за все трое суток скупо: «Слушают. Двое. Ползали ближе». На третью ночь немецкая ракета встала точно над правым отрогом — в два двадцать, в разгар митькиного монолога. Он поверил. Он теперь знал, что русские ночами заняты у правого отрога, и строил своё дежурство — какое ни есть — вокруг этого знания.

Мы дали ему наше расписание, и он его принял. Голодному без своего порядка страшно жить; чужой сойдёт.

Днём перед налётом Ерёмин отозвал меня к выходу.

— Дым нынче был в четыре пополудни, — сказал он. — Стало быть, к ночи протопят и заслонку прикроют, тепло беречь. Кидать — после полуночи, печь будет пустая и тёплая, граната ляжет как в люльку. И вот ещё что, Виктор Андреич. — По отчеству он звал меня редко, только в разговорах про ремесло. — В трубу кидать я сам полезу. Не Недолю посылай и не Митьку. Там с дымом дело: рукой почуять надо, тянет или стоит. Чужой не почует.

— Тебе лет-то сколько, по крышам лазить?

— По крышам — в самый раз, — сказал Ерёмин с достоинством. — Я на крыше, почитай, полжизни прожил. У меня к ней доверие.

Вышли в час тридцать, четвёртой ночью, при облачном, как по заказу, небе. У правого отрога честно шумел Кабаков: ронял железо, гремел и вполголоса ругался за двоих — школа у него была митькина, но с банной глубиной. Пулемёт при нём молчал до срока. А мы — семеро: я, Тюрин, Ерёмин, Дуров, Недоля, Синицын и Митька при мне голосом — обошли «сапог»