Читать книгу - "Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан"

Глава 8

Дорога к замку герцога

Карета катится по мощеной дороге, и каждый камень отдается тупой болью где-то между лопатками. Корсет — эта пыточная конструкция из китового уса и парчи — врезается в ребра при каждом толчке. Дышать приходится поверхностно, маленькими глотками, как рыба на берегу.

Сижу, вжавшись в угол, стараясь найти положение, в котором металлические косточки не впиваются в кожу. Бесполезно. Каждый вдох — борьба, каждый выдох — поражение.

Напротив Марта восседает с такой идеальной осанкой, будто родилась в корсете. Спина прямая, руки сложены на коленях, даже тряска не заставляет её покачнуться. Рядом с ней Роза — бледная, пальцы мелко дрожат, но тоже держится. А вот Тесса…

— Госпожа Клара, — её голос слабый, жалобный, — меня правда сейчас стошнит.

Лицо у неё зеленоватое, точно в цвет платья — того самого, в котором она так радовалась своему отражению всего три часа назад. Сейчас она прижимает ладонь ко рту, и я вижу, как её горло судорожно сокращается.

— Дыши носом, глубоко, — говорю, роясь в ридикюле. Пальцы натыкаются на мятные леденцы — догадалась взять. — Вот. И смотри в окно на что-нибудь далекое.

— На что далекое? — стонет она, но леденец берет. — Тут одни деревья, и они все близкие!

Действительно, лес по обеим сторонам дороги стоит стеной. Ели смыкаются над нами темно-зеленым тоннелем, и даже в полдень здесь сумрачно, как в погребе. Иногда между стволами мелькает что-то — то ли тень, то ли зверь, то ли игра воображения. Пахнет смолой и прелыми листьями даже через закрытые окна кареты.

Два часа уже трясемся по этой дороге. Зад онемел (простите за прямоту, но иначе не скажешь), ноги затекли, а до замка герцога еще минимум час. Как дворянки это выносят постоянно? Или у них задницы другого строения?

— Госпожа Клара, — Марта наклоняется ко мне, и я ловлю запах лаванды от её волос. Девочки вымылись и надушились с таким усердием, будто собирались на собственную свадьбу. — Я всё думаю… А вдруг кто-то вспомнит наших родителей? Мама иногда вышивала для знатных дам. Её работы были известны.

— Вряд ли на балу герцога будут те же люди, что покупали вышивки в вашем городе, — успокаиваю её, хотя сама не уверена. — А если и вспомнят — это только добавит вам веса. Дочери знаменитой мастерицы — почти как дочери художника.

— А если спросят подробности? — Роза теребит кружево на манжете так яростно, что вот-вот оторвет. — Где мы жили, как звали отца, почему оказались в приюте?

Хороший вопрос. Слишком хороший.

— Говорите правду, но не всю. Родители умерли от лихорадки — это случается часто, никто не удивится. Жили далеко — не уточняйте где. Попали в приют святой Элизабет, потому что он имеет хорошую репутацию. А я взяла вас под особое покровительство, потому что увидела ваши таланты.

— Таланты, — фыркает Тесса, отлипая от окна. На стекле остался отпечаток её носа. — У меня один талант — находить неприятности!

— И справляться с ними, — добавляю я, поправляя её растрепавшуюся косу. — Но на балу, пожалуйста, постарайся этот талант попридержать.

Карета подпрыгивает на особенно глубокой выбоине, и мы все взлетаем с сидений. Корсет впивается под грудью так, что перед глазами темнеет. Хватаюсь за ремень у окна, пытаясь удержаться.

— Сколько еще? — простонала Тесса.

Высовываюсь в окно. Впереди, сквозь редеющие деревья, виден холм. А на нем…

Господи боже.

— Смотрите! — зову девочек.

Они прилипают к окнам, и я слышу их восторженные вздохи.

Замок герцога Альбрехта — это не замок. Это город. Белые стены тянутся, кажется, до горизонта. Башни — их я насчитала минимум двенадцать — упираются в закатное небо. Окна, сотни окон, уже начинают зажигаться, превращая замок в огромный фонарь. А у подножия холма раскинулся парк с фонтанами, беседками, и… это что, лабиринт из живой изгороди?

— Там живет один человек? — шепчет Лили.

— Герцог, его семья, и около трехсот слуг, — отвечает Марта, которая, конечно, читала все доступные книги по этикету и геральдике. — Замок Альбрехтов — третий по величине в королевстве.

Третий. И что же тогда представляют собой первые два?

Карета замедляется — впереди пробка из экипажей. Теперь можно разглядеть наших соседей по дороге. Золоченая карета с гербом — три лебедя на синем поле. Черный лакированный экипаж, весь в серебряных завитушках. Легкая двуколка, расписанная цветами, будто игрушечная. И это только те, что я вижу — хвост из карет тянется до самых ворот.

— Столько людей, — Роза еще больше бледнеет. — Я не смогу. Я обязательно что-нибудь уроню или скажу не то.

— Сможешь, — беру её холодную руку в свои. Пальцы у неё ледяные и влажные. — Помни — ты воспитанница благородной дамы. Ты имеешь право здесь находиться.

— Но мы же не благородные, — шепчет она. — Мы сироты. Дочери вышивальщицы и часовщика.

— Которые теперь под моим покровительством. А я, напомню, из рода фон Райнхардт.

Наша карета продвигается мучительно медленно. Вот уже видны ворота — огромные, кованые, с позолоченными геральдическими зверями. У каждой кареты лакей в ливрее выкрикивает имена прибывших, и толпа зевак — да, простонародье пришло поглазеть на господ — охает и ахает.

Солнце садится, окрашивая всё в медовый свет. Музыка уже слышна — вальсы и мазурки долетают из открытых окон, смешиваются с гомоном голосов, звоном бокалов, смехом.

У меня желудок сжимается в узел размером с грецкий орех. Где-то там люди, которые знают настоящую Клару. Которые помнят, какой она была. А я даже не знаю, как она разговаривала — высокомерно? Холодно? Застенчиво?

— Госпожа Клара, — Тесса дергает мой рукав. — Вы вся дрожите.

Смотрю на свои руки — действительно, трясутся, как у пьяницы с похмелья.

— Холодно, — вру я.

— Неправда, — Тесса прижимается ко мне боком, теплая, пахнущая мятными леденцами и волнением. — Вы боитесь. Как я боюсь грозы.

— Немножко, — признаюсь.

— А чего? Они же просто люди в нарядных тряпках!

Если бы всё было так просто, милая Тесса. Они — люди, которые могут уничтожить нас одним словом. Которые считают, что владеют мной по праву рождения или долгового обязательства.

Наконец наша очередь. Дверца распахивается, и лакей в напудренном парике протягивает руку. Его лицо — идеальная маска учтивости, но глаза бегают по моему платью, оценивая стоимость ткани, качество вышивки, подлинность жемчуга.

Выхожу первой. Тяжелые юбки цепляются за край дверцы — слышу, как трещит шов. Шлейф путается между ног, и я чуть не падаю лицом в грязь. Только чудом удерживаю равновесие.

— Кого имею честь объявить? — спрашивает герольд у ворот.