Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

я тебе предложил оформить твои идеи в записку на полковую работу, я исходил из того, что за тобой стоит какой-то живой источник — учитель ли, учебник ли, практика ли. Я хотел узнать имя этого источника, чтобы понять, на сколько широко твои навыки распространимы. Ты мне сказал про Лавровского. Этого мне достаточно. Лавровский — автор общий, не специальный. Значит, твои навыки — из широкого общего образования, а не из узкого военного круга. Это, Мезенцев, мне очень полезно знать.

— Ваше высокоблагородие.

— Я сейчас тебе скажу, почему это мне полезно. Это не в обиду.

— Слушаю.

— Если бы ты мне назвал имя узкого специалиста — скажем, германского инженера, который написал частную книгу, которую ты случайно прочёл у тёти в Петербурге, — я бы начал думать, что ты человек с необычной подготовкой, возможно, с какой-то частной историей. Я бы стал аккуратнее по отношению к тебе в смысле того, с кем тебя знакомить и куда выдвигать. Ты мне ответил через Лавровского — учебник широкого списка. Значит, ты — образованный студент, который в рамках общей программы проявил интерес к смежному предмету. Это — внутри нормы. Это значит, что я могу тебя спокойно представлять в дивизии, в корпусе, в любом старшем штабе, без опаски, что у тебя за спиной чья-то частная школа.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Мезенцев.

— Да.

— Я у тебя сейчас говорил про себя больше, чем про тебя. Это мне тоже полезно. Я тебе свою политическую логику выставил. Ты её запомнил, я думаю.

— Запомнил.

— Ну и всё.

Он встал из-за стола, сходил до двери, позвал Крылова. Крылов вернулся, сел на своё место у стены.

— Иван Петрович. Мезенцев у нас идёт к Георгию. Я полагаю, что это тоже Вам полезно знать. У вас в дивизии прапорщик будет теперь отмечен, а это облегчит ему работу в декабре по чешскому офицеру, о которой у нас с Вами на прошлом ужине шёл разговор. Дата встречи уже определена?

— Иван Фёдорович, седьмого декабря, как условлено. Подтверждаю.

— Хорошо. Мезенцев с перевязанной рукой к седьмому числу сможет?

— Ваше высокоблагородие, — я, — смогу. Плечо ко дню встречи только начнёт отпускать. Говорить мне не помешает.

— Годится. Иван Петрович, везите его к чешскому офицеру как было запланировано. Мезенцев, на встрече с чехом — пусть тебе и плечо мешает, — будь аккуратен. Чешский офицер у капитана Крылова не такой лёгкий, как твой Майер. Чех — закрытый. Тебе там придётся работать тоньше.

— Так точно.

— Ну, ступайте оба. Иван Петрович — спасибо, что оказали мне услугу как свидетель. Мезенцев — за сегодняшний разговор. Возвращайся в роту. Ржевскому зайди обязательно, не забудь.

— Так точно.

Я поклонился, вышел. Крылов вышел следом за мной.

На лестнице он шёл рядом.

— Прапорщик.

— Ваше благородие.

— Добрынин редко спрашивает у младшего офицера о его источниках. Я у него в полку видел подобный разговор один раз за полтора года, и в том случае — с офицером, которого он потом отстранил. С вами он спрашивает иначе. Он у вас проверял не вас, а себя: хочет ли он вас выдвигать дальше или пока подержать при роте. Ваш ответ про Лавровского — ему пригодился. Мне, кстати, тоже.

— Благодарю, ваше благородие.

— Не благодарите. У меня к Вам седьмого декабря чешский офицер в Рогозне. До тех пор — поправляйтесь. До свидания.

— До свидания, ваше благородие.

На обратной дороге в двуколке, с Фёдором Тихоновичем на козлах и возчиком, я держал шинель на правой стороне свободной, чтобы не надавливать на плечо. Буланая шла шагом. Снег за полуднем начинал таять, из-под полозьев на просёлке выходила грязь, но мороз к ночи должен был всё обратно прихватить.

Я думал о разговоре с Добрыниным.

В орденских источниках, которые в моей прежней жизни были у меня в диссертации основной темой, я читал о церемонии вручения кольца молодому брату-рыцарю после его первой полной кампании в Пруссии или Ливонии. Эта церемония происходила в зале капитула дома, куда брата приводил его наставник, и где старший комтур вручал ему простое кольцо из серебра или, реже, бронзы. Кольцо это не было знаком отличия. В уставе «Liber ordinarius» и в более поздних капитульных протоколах прямо указывалось: «anulus non est honoris sed obligacionis» — «кольцо не от почёта, но от обязательства». Получивший кольцо брат принимал его как пометку: «я теперь отвечаю дому за то, что в следующем рейде буду с вами до конца». Кольцо это носилось до смерти брата и после его смерти возвращалось комтуру дома для другого нового брата. Оно не наследовалось. Оно не хранилось семьёй. Оно не демонстрировалось.

У нас в русской армии Георгиевский крест — другой. Он знак отличия. Он вручается за конкретное действие. Он идёт в послужной список, в наградной лист, в биографию, он виден на мундире, о нём пишут в газетах, он у погибшего возвращается не в полк, а семье.

Но — и это я в двуколке на мёрзлом просёлке под Ведринами впервые сформулировал у себя в голове отчётливо — у Добрынина в кабинете полчаса назад мне вручили не совсем тот Георгий, который вручается по статуту. Добрынин вручал его мне как знак обязательства полка передо мной и моего перед полком. «Я тебя представляю, потому что полку нужен знак». «Мезенцев принимает крест как полковой знак, не как личный». Это — не статут. Это — «anulus non est honoris sed obligacionis», переведённое Добрыниным в русские казённые бумажные формы без его, Добрынина, сознательного отсылки к орденскому уставу.

Добрынин, конечно, «Liber ordinarius» не читал и читать не будет. Он и без него к той же самой рамке пришёл за сорок лет в полковой службе. Это у человека в возрасте и в его положении — приходит не от чтения, а от собственного опыта. Орден просто зафиксировал это в уставе раньше всех на пятьсот лет.

Я у себя в двуколке ровно это проговорил. И — согласился с Добрыниным, не с уставом, но по существу устава.

Мой Георгий, когда придёт, будет у меня обязательством перед полком. Не знаком моего отличия.

Как только я это себе сказал — у меня у правой руки на повязке отпустило. Не боль, у боли был свой собственный ритм. Отпустило то, что мешало. Я поставил руку на колено и допил оставшийся в