Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

2 декабря прибавилась девятая фамилия. Вчера было семь плюс двое новых (Сидоров из родных Ковальчука, Голубев из моих двенадцати, переданных к Ковальчуку). Сарычев — девятый. К нему надо будет писать в Волынскую губернию, семья брата, отец и мать умерли.

— Ваше благородие, — Васильев в конце, — у меня к вам вопрос, если можно.

— Давайте.

— Ржевский через пять-шесть дней выйдет на ноги?

— Ляшко подтвердил: две-три недели до строя. Легко возвращаться он начнёт уже к концу этой недели, но работать только недели через полторы.

— А с Ковальчуком как?

— Ковальчук через три-четыре дня в строй. Сначала ходить по роте, потом обратно на полосу. Ляшко прогноз дал на десятое декабря.

— Вы до десятого ротный?

— До возвращения Ковальчука. По распоряжению полковника.

— Ясно. Я тогда к вам, если что, прямо по связи, без Ржевского.

— Прямо ко мне.

Васильев коротко подтвердил, повернулся к амбразуре. Он меня принял как и.о., без внутреннего сопротивления, как и Бугров. Это меня не удивляло. Васильев, старший из троих младших офицеров у Ржевского, вообще в полку не спорил с решениями командира. Он из тех, кто принимает сразу и исполняет.

У Иванькова на правом стыке я провёл дольше. Подпоручик, длинный, худой, с обветренным лицом, показал мне, как он за сутки перегруппировал свою полуроту: треть с нашими ковальчуковскими, две трети на обнесённом новом траверсе, прикрывающем вчерашнюю крайнюю ячейку, в которой была рукопашка.

— Прапорщик Мезенцев, вчерашний блиндаж я засыпал, убрал, ночевать в нём не буду. Моя новая ячейка на пять метров правее, с двух сторон прикрыта мешками. Пулемёт Полякова в центре моего сектора, ленту сменил.

— Хорошо, Иваньков. Полковник Добрынин вчера одобрил вашу расстановку предварительно, по моему докладу. Подтверждаю её окончательно сейчас, перед вами. До возвращения Ковальчука сектор правого стыка за вами.

— Так точно.

— Если у вас к ночи что-то сдвинется, прямо мне в ротную. Не через Леонтьева или Пескова.

— Прямо к вам.

Иваньков мне по-новороссийски негромко выговаривал окончания, как человек, учившийся русской выправке во вторых, а не в первых рядах. Но по сути он был собран, и в его расстановке за сутки я не нашёл ни одной ошибки. Это меня успокоило: у меня на правом стыке, в той самой ячейке, где я вчера пробил австрияку горло ребром лопатки, сегодня стоял человек, которому я мог доверять.

У Карпова на правой кромке третьей роты я провёл полчаса. Карпов, пожилой штабс-капитан, прошёл польскую кампанию ещё в восьмидесятых годах, в полку с весны тринадцатого. Его имя — Иван Иванович. У него в ячейке всегда пахло табаком, и у него на столе всегда лежал один и тот же штабной бинокль в протёртом до блеска кожаном чехле.

— Прапорщик, — он меня встретил без лишних слов. — Сочувствую о Ржевском. Рад, что он жив.

— Спасибо, Иван Иванович.

— У вас вчера хорошо сработало с низиной. Если бы вы в той амбразуре не остановились, Ковальчук к вечеру был бы мёртв со всем третьим взводом.

— Не я один, Иван Иванович. Ковальчук и Дорохов.

— Это понятно. Но инициатива ваша. Я это у Добрынина в рапорте сегодня утром видел.

Карпов с Добрыниным вчера вечером встречался в штабе полка, я это знал. Он знал всё.

— Сядьте, прапорщик. У меня к вам один разговор.

Я сел. Карпов тоже, на свой складной стул, который он возил с собой по всем стоянкам с Польши. Закурил папиросу, предложил мне. Я отказался.

— Прапорщик, — он начал, — вы сейчас неделю ротный. Я эту роль с себя двадцать лет назад нёс, в Туркестане, когда моего ротного убили в первом же выходе. Ношение это нехитрое, но одна его деталь очень хорошо усваивается на людях только через практику. Я вам эту деталь передам.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Деталь такая: младший, исполняющий обязанности, ломается не от боёв. Ломается от мелких забот. От чайников, от сапог, от того, что Петька из второго отделения не чистил ружьё, от того, что на кухне пайкового сала не хватило на двадцать шесть человек, ведь двое пришло из лазарета без учёта. Ломается он не на третий бой, а на четвёртый-пятый день вот таких мелочей, когда он понимает, что они от него отнимают час за часом, а ответственности в этом нет ни капли. В этих мелочах тонут хорошие младшие офицеры. Я это в Туркестане видел дважды.

— Что делать?

— Делегируй. У тебя сейчас ротный помощник — Бугров. Он эти мелочи знает лучше тебя и лучше меня. Ты ему отдавай всё, что не требует твоего решения как ротного. Всё хозяйство Бугрову. Всё человеческое Иванькову. Себе оставь только бой, связь со штабом, и списки убитых и раненых. Это твоя часть. Её никто за тебя не понесёт.

— Принято, Иван Иванович.

— И ещё.

— Да.

— Ржевский вернётся, Ковальчук вернётся, а ты пойдёшь обратно в младшие. Это неделя у тебя — не начало твоей карьеры, это твой короткий опыт, который ты потом будешь носить до конца. Смотри в неё внимательно. Всё, что сейчас у тебя получится — твоё. Всё, что не получится — тоже твоё, но не на позор, а на память. Я тебе это говорю не от избытка советов, а от того, что эта неделя у меня в Туркестане осталась в голове на тридцать лет вперёд, и до сих пор из неё я вытаскиваю мелкие подсказки.

— Благодарю, Иван Иванович.

— Ну, иди. Если что по стыку, я у себя.

Я встал. У двери его блиндажа обернулся.

— Иван Иванович.

— Да.

— Вы в полку сколько?

— С весны тринадцатого. Это второй мой полк за сорок лет службы. В первом почти тридцать лет.

— А сейчас?

— Сейчас я дохаживаю. У меня в отставку по возрасту через год-полтора. Добрынин меня просил ещё годик побыть, я согласился.

— Я это запомню, Иван Иванович.

— Хорошо. Иди.

Я вышел. У меня в голове он, Карпов, Иван Иванович, штабс-капитан, сорок лет службы, Туркестан, Польша, сейчас дохаживает, не был до этого дня живым персонажем моей ротной карты. Я его знал в лицо, слышал его имя, видел на разборах. Но как человека, у которого за плечами стоит свой собственный опыт замещения ротного, я его впервые узнал сегодня. Он встал у меня в одну строку с Ржевским