Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

— Так точно.

— До завтра.

Он отключился.

К семи вечера я один, уже без Фёдора Тихоновича, который пошёл чинить шинель и греть ужин, сидел у стола Ржевского в ротной. Леонтьев у телефона. Свеча на столе та же.

Плечо моё болело ровно, по тому, как у меня это бывало в октябре после драки с Лавриненко. Плечо не было травмой — было напоминанием. «Ты сегодня второй раз в упор убил человека лопаткой. Ты его ребром попал под ключицу слева. Он упал с пробитым горлом. Он был не сильно моложе меня. Кто он, где жил, какое у него имя — я не знаю и не узнаю никогда. Он сейчас лежит, как лежал Лавриненко, в ячейке у мешков с песком, и его санитары наши вынесут к лощине по темноте, к тем десяти, которых мы сегодня туда уже отнесли».

В моей внутренней тетради под тюфяком, которая у меня в землянке лежит, сегодня вечером, думал я, появится ещё одна короткая запись. «Второе декабря 1914. Второй в упор. Лопатка. Ячейка на правом стыке. Кирюха ранен в бедро, Дорохов в бок, я в плечо. Ржевский у Ляшко, в сознании. По полку шестьдесят один. Я — и.о. ротного на неделю».

Но это вечером.

Сейчас — я сидел за столом Ржевского, по моей правой руке шла лёгкая, уже приглушённая морфием Ляшко боль, по левой — медленная лопатка, снова подвешенная на ременной петле, сухая, протёртая платком Фёдора Тихоновича. На столе — новая карта роты, новые списки, новый журнал.

В «Statuta antiqua fratrum theutonicorum», в той редакции устава, которая хранится в копии четырнадцатого века в Мариенбургском архиве, есть формула, которую я в моей прежней московской жизни цитировал один раз, в сноске, без акцента. «Et si comtur domus vulneratus fuerit aut in vincula positus, tradat domum in vicem fratri maiori natu vel eligendo per fratres domus ad tempus recuperacionis». «И если комтур дома будет ранен или попадёт в плен, пусть передаст дом на время выздоровления старшему по возрасту брату или избранному братьями дома».

Я сегодня в три часа дня в лазарете у Ляшко получил дом — нашу роту — из рук раненого Ковальчука. Не по возрасту. Не по избранию. По единственному признаку, который в «Statuta antiqua» не формулировался, но, я полагаю, предполагался у любого человека, писавшего эти формулы в тринадцатом веке: по присутствию и по способности нести тяжесть. Ковальчук ранен. Ржевский ранен. Я — нет в той мере, в какой это мешало бы работать. Я — ближайший к этому столу живой и ходячий офицер. Этого в «Statuta antiqua» хватает.

Я сижу в доме комтура, который сам сегодня дважды перешёл к другим рукам — утром от Ржевского к Ковальчуку, днём от Ковальчука ко мне. Я этот дом держу ровно неделю. До возвращения Ковальчука. Потом — обратно ему.

Но эта неделя — моя.

К восьми вечера ко мне в ротную зашёл санитар из лазарета.

— Ваше благородие. Доктор Ляшко передаёт: штабс-капитан Ржевский в сознании, просит вас на пять минут.

Я встал. Оставил Леонтьева за столом с указанием принимать доклады за меня в моё отсутствие. Пошёл в лазарет.

Ржевский лежал в боксе, в чистой рубахе, с перевязанным левым плечом. Лицо у него было серое, но уже не мертвенно-бледное, как утром. Глаза открыты. Он повернул голову, когда я вошёл.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь, у Ляшко есть стул. Долго я не могу, у меня морфий. Двух вопросов.

— Слушаю.

— Ковальчук?

— Ранен в бедро, пуля навылет. Неделя. В строю через десять дней. У Ляшко.

— Вы?

— Плечо правое ножом, пять сантиметров. Четыре шва. В строю.

Ржевский выдержал секунду.

— Рота?

— Добрынин подтвердил: Ковальчук ротный, я временно замещаю на неделю. Подкрепление Иванькова стоит на правом стыке. Австрияки откатились. По полку шестьдесят один убитый.

— Второй вопрос. — Он замолчал. — Мезенцев. Сегодня в ячейке у вас было шестеро. Вы выбили их.

— Мы. Не только я.

— Я знаю, «мы». Но вы.

— Да.

— Лопатка?

— Лопатка.

Он долго смотрел на меня с подушки. Потом, уже совсем тихо, с тем отцовским оттенком, который я у него ловил в ноябре:

— Мезенцев. Не чаще, чем надо. Пожалуйста. У меня в полку людей на замену вам нет. Я это говорю как ротный, не как друг.

— Ваше высокоблагородие. Понял.

— Ступайте.

Я встал, козырнул левой рукой — правую из-за плеча поднимать было больно, — и вышел.

В ротной ждал меня Фёдор Тихонович с горячим чаем, Леонтьев с очередной сводкой, и свеча Ржевского, догорающая на столе.

Я сел. Взял кружку в левую руку.

Рота была моя — на неделю. Это — моя неделя. Я начал её с того, что допил чай и открыл ротный журнал на чистой странице.

Глава 5

Ротная землянка 4-й роты, штаб полка в Ведринах. 3 декабря 1914 года.

Утром 3 декабря я проснулся не в своей землянке, а в ротной, на походной койке в углу, где вчера спал Ржевский. Ту же самую, узкую, с серым тюфяком и грубым одеялом, которую он занимал с октября. Я на неё лёг после часу ночи, когда Леонтьев сменил дежурство по телефону на своего сменщика, рядового Пескова. У меня над плечом правая рука ныла ровно, без нарастания. Ляшко вчера в перевязочной сказал, что болеть будет неделю, потом начнёт отпускать.

Я открыл глаза. Свеча на столе уже не горела. В ротную через заслонку буржуйки шёл сухой рассветный холод. Песков у аппарата, с опущенной головой, дремал на локте. Фёдор Тихонович — в дальнем углу, в своём тулупе, сидя у чёток. Увидел, что я проснулся, тихо поднялся, пошёл греть чайник.

— Барин.

— Фёдор Тихонович. Который час?

— Полседьмого. Сейчас поднимутся все.

Я сел. Правую руку положил на колено, придерживая левой, чтобы не дёргалась при движении. На столе рядом с койкой — ротный журнал, мой планшет, вчерашний список потерь, который я не допиcал. Восемнадцать убитых за день. Тридцать восемь раненых. По сравнению с двадцать восьмым — чуть меньше потери, но второй тяжёлый день за неделю. У меня в голове уже сама собой сложилась очередь имён, по которым я в ближайшие двое-трое суток буду писать новые письма. На этот раз — вместе с Ковальчуком, если он сможет держать перо, ведь часть убитых