Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

я когда читал — мысленно себя в эту роль не ставил. Я был человеком двадцать первого века с собственной судьбой, где каждая награда была про меня.

Сейчас — в двуколке Ржевского, в шинели с перебинтованным рукавом, с буланой, шагающей по мёрзлой дороге, — я впервые за жизнь оказался в шкале, где меня можно было использовать как единицу полка. И я с этим был — внутренне — согласен.

Штаб полка в Ведринах встретил меня тем же вольноопределяющимся за ломберным столиком у лестницы. Он кивнул, без слов указал наверх. Я поднялся — медленно, ведь правой рукой держаться за перила не мог, пользовался только левой.

У Добрынина в кабинете уже был кто-то — я услышал через прикрытую дверь второй голос, незнакомый мне. Я постучал.

— Войди, Мезенцев.

Я вошёл.

За столом сидел Добрынин, в мундире, без сюртука. У стены, на втором стуле, сидел капитан Крылов. Тот самый Крылов, который у меня на памяти был на ужине двадцать четвёртого ноября. В тёмном штабном мундире, с утренней свежестью, с тем же шрамом под левым глазом. Он поднялся при моём входе, поклонился сначала Добрынину, потом мне.

— Прапорщик Мезенцев. Рад, что живы.

— Ваше благородие.

— Садись, прапорщик, — Добрынин указал мне на стул напротив. — Иван Петрович здесь по своему поводу, с ним я поговорил до тебя, он уже собирается. Но мне нужно, чтобы он перед отъездом был свидетелем одного короткого моего разговора с тобой. Это — в твоих интересах.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

Я сел. Добрынин вынул из папки на столе тонкую стопку бумаг, просмотрел верхний лист, положил обратно.

— Мезенцев. По итогу двух дней боёв на нашей полосе — двадцать восьмого ноября и второго декабря — я представляю тебя к Георгиевскому кресту четвёртой степени. Представление подано сегодня утром начальнику штаба дивизии. Первый эпизод — ночная рукопашка двадцать третьего октября, за которую по горячим следам в своё время не собрали бумаг; я её в этом представлении указал как отправную. Второй эпизод — бой второго декабря, рукопашная в прорвавшейся ячейке правого стыка, где ты лично, с подпоручиком Ковальчуком и двумя солдатами, выбил шестерых австрияков. Свидетели: штабс-капитан Ржевский (подтвердил вчера вечером мне лично), подпоручик Ковальчук, унтер-офицер Дорохов, унтер Сиротин, рядовой Харламов, унтер-офицер Бугров (по октябрю). Итого — шесть свидетелей. По статуту — достаточно.

— Ваше высокоблагородие.

— Не говори ничего. Сначала выслушай меня до конца.

— Слушаю.

— Я Ржевского вчера вечером попросил, чтобы он тебя предварительно подготовил. Он, я знаю, тебе сегодня у Ляшко передал. — Добрынин быстро глянул на меня; я коротко подтвердил. — Значит, ты знаешь, что я тебя представляю не только за тебя. Я тебя представляю, потому что полку нужен знак. За два боя полк потерял сто с лишним человек. У меня из младших офицеров в других ротах к представлению никого. В твоей — три эпизода, из которых два безусловных. Кроме тебя — некого. Это честно.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Твой ответ?

Я чуть выдохнул перед ответом.

— Ваше высокоблагородие. Я принимаю. Не как мой Георгий. Как полковой. По вашему слову.

Добрынин коротко посмотрел на Крылова.

— Иван Петрович. Вы свидетель?

— Свидетель, Иван Фёдорович.

— Запомните формулировку прапорщика. Она мне пригодится, если по представлению в дивизии возникнут вопросы. Прапорщик, твоя формулировка мне очень подходит. Она у меня идёт в отдельную строку моего рапорта начальнику штаба дивизии. «Мезенцев принимает крест как полковой знак, не как личный». Это, в контексте твоего образа мысли, — правильная формулировка.

— Так точно.

— Теперь второе.

Он сделал секундную паузу. Крылов поднял голову.

— Иван Петрович, — Добрынин, — если Вы очень торопитесь, Вы можете идти. Это у меня с прапорщиком короткая приватная часть. Свидетель по ней мне не нужен.

— Я могу подождать в коридоре, Иван Фёдорович.

— Подождите. Это на пять минут.

Крылов поднялся, поклонился, вышел. Добрынин дождался, пока за ним закрылась дверь.

— Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Я у тебя хочу задать один вопрос, на который я приму любой твой ответ, в том числе «не могу сказать». Ответ не повлияет на представление. Представление уже в дивизии.

— Слушаю.

— Откуда у тебя фортификация?

Я в эту секунду у себя в голове дважды проиграл два сценария. Первый — сказать ровно то, что мне предложил Ржевский. «Читал Вобана в курсовой по средневековому праву». Второй — если Добрынин почему-то не удовлетворится, — добавить второй слой, «после контузии у меня в голове открылись знания, которых я раньше сознательно не помнил», как я сказал Ржевскому двадцать седьмого ноября. Но в этом кабинете у Добрынина я второй слой использовать не хотел. Ржевский эту мою полу-правду принял как старший свой; Добрынин её принять той же рамкой не сможет, он от меня дальше по доверию, чем Ржевский, и он полковник, а не ротный.

Я ответил первым вариантом.

— Читал Вобана, ваше высокоблагородие. На третьем курсе юрфака у меня была курсовая работа по средневековому германскому праву. В неё входил раздел о городских укреплениях орденских государств в Пруссии и Ливонии. Для этого раздела я по смежному материалу читал Вобана, как одного из авторов, которые у нас в Московском университете в то время числились в обязательном списке для понимания контекста послесредневековой фортификации. Я Вобана знаю не подробно. Я знаю у него основные принципы — обратный ход рва, траверсное прикрытие, зигзаг для защиты от продольного огня. Это то, что я в нашем «усу» двадцатого октября предложил Ржевскому.

Добрынин выдержал секунду.

— Хороший ответ, Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Я тебе задам один уточняющий вопрос, последний по этой теме.

— Слушаю.

— Ты у Вобана читал, или у кого-то, кто его пересказывал?

— Читал в пересказе. Вобан у меня был во втором томе учебника Лавровского по общей истории фортификации, издания девятьсот восьмого года, в главе о послесредневековой инженерии. Оригинал мне на третьем курсе был не по силам — он на французском восемнадцатого века, я французским тогда владел на гимназическом уровне.

— Лавровский. Я его помню. У меня он в молодости у штабной полки тоже стоял на полке. Хороший учебник.

— Он действительно хороший, ваше высокоблагородие.

Добрынин медленно кивнул.

— Мезенцев. Я у тебя сейчас задал вопрос не для того, чтобы тебя проверить. Я у тебя его задал по следующей причине: в октябре, когда