Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

— Песков.

Связист поднял голову, протёр глаза.

— Да, ваше благородие.

— На связи — как за ночь?

— За ночь доложили Ковальчук и Иваньков. В полосе тихо. Австрияки у себя за проволоку отошли, пехотное движение к ним в тыл продолжалось до четырёх утра, потом прекратилось. Подпоручик Иваньков на правом стыке. Он запросил к семи утра подтверждение по расстановке его полуроты — я ему ответил, что вы подтвердите, как проснётесь.

— Подтверждаю. Позвони ему, скажи: расстановка, которую он вчера принял на себя, остаётся до моего личного обхода. Я к нему зайду после возвращения из Ведрин.

— Слушаюсь.

Я встал. Подошёл к Фёдору Тихоновичу у буржуйки.

— Фёдор Тихонович. В Ведрины — к девяти. Повозка подана?

— Буланую Ржевского подают к восьми с четвертью. С возчиком.

— Хорошо. Я у Ржевского в лазарете быть хочу до поездки. Минут на десять.

— Я вас туда провожу. Потом вернусь в ротную и сам до вашего возвращения побуду при Пескове.

— Договорились.

В полковом лазарете Ржевский уже не спал. Он лежал в том же боксе, на той же узкой койке, что вчера. Плечо у него под повязкой, по которой было видно, что кровь за ночь не продолжилась. Лицо тоньше, серее, чем при ранении, но глаза ясные. Ляшко, зашедший за полчаса до меня, разрешил пятиминутный визит.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь. У Ляшко стул у стены. Чернила держит.

Я сел у стены. Перевязанную руку пристроил на колене, придерживая запястье. Ржевский увидел перевязь.

— Ляшко доложил мне о вашем плече. Вчерашняя ячейка.

— Так точно.

— Рота?

— Все в порядке, ваше высокоблагородие. Ковальчук в боксе через стенку, Дорохов у санитарного, Иваньков с полуротой на правом стыке. Ночью у нас тихо. Австрияки откатились.

— Мезенцев, — Ржевский после секунды, уже тише, — Добрынин вызвал вас сегодня в Ведрины?

— К девяти.

— Он вам скажет одну вещь, прапорщик. Я её от него узнал вчера вечером, когда он после Ляшко заходил ко мне на пять минут. Он решил вас представить к Георгию. За октябрь и вчерашнее.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Я не буду вам давать советов по этому поводу, — Ржевский продолжил. — Вы сами умеете принимать. Я вам только одно скажу. Георгий вам он даёт не только за ваши две рукопашные. Он даёт его ещё и потому, что у него в полку — кроме вас — к Георгию представить сейчас некого, а по итогу двух дней боёв он обязан кого-то представить. У него в других ротах — потери больше, чем заслуги. У нас в четвёртой — наоборот. Это вам не в упрёк. Это у вас для понимания.

— Спасибо, ваше высокоблагородие. Я понимаю.

— Мезенцев.

— Да.

— Ещё одно. Добрынин вас спросит, откуда у вас фортификация. Он это вчера мне говорил. Он сделает этот вопрос приватным, не в рамках представления, а в рамках личного разговора. Он, по-видимому, хочет услышать что-то между собой и вами. Вы ему скажете то, что считаете нужным. Моё предложение простое: говорите ему про Вобана. У вас на курсе юрфака была курсовая по средневековому праву, в ней раздел о замках, Вобан там уместен как смежный автор. Это полуправда, она будет звучать правдоподобно. Добрынин её примет.

— Ваше высокоблагородие. Спасибо.

— Мне спасибо за это не надо. Это я вам не советую, я вам подсказываю версию, которая с вашим будущим в полку совместима. Идите. Пять минут у нас истекли.

Я встал. Ржевский придержал меня левой, здоровой рукой.

— Мезенцев.

— Да.

— Вернётесь — зайдите. Мне важно знать, как прошло.

— Зайду.

— Ступайте.

В двуколке я сидел справа, Фёдор Тихонович на козлах рядом с возчиком. Ехали медленно: моя правая рука при тряске давала неприятные отдачи. Дорога от роты до Ведрин была плотная, утрамбованная конскими копытами за месяц полкового движения.

Я думал.

Георгий. По мастер-плану, который я в моей прежней, московской жизни читал у собственного научного руководителя по дополнительной теме о русской армии в Первой мировой, Георгиевский крест 4-й степени офицерского образца был введён в начале войны как знак отличия для тех, кто лично — своим оружием, своим присутствием, своей инициативой — изменил ход конкретного боя. Статут был строгий: представление по двум независимым свидетельствам офицеров-участников, с подтверждением непосредственного командира. В моей полосе свидетелей было достаточно: Бугров по октябрьской рукопашке, Дорохов и Ковальчук по вчерашней ячейке. Ржевский — непосредственный командир, хоть и раненый. Добрынин — командир полка. Бумага соберётся в две-три страницы.

Но я не за Георгием в этот полк пришёл, как я ему в голове два часа назад сам сформулировал и как я сейчас в двуколке повторял. Я в этот полк пришёл — тот вариант моей биографии, который для окружающих был верен, — оттого что меня после юрфака мобилизовали по ускоренному выпуску. Я в нём служил, потому что служба. Я в первом бою не побежал из стыда перед своими. Я рукопашку двадцать третьего октября сделал, потому что не было альтернативы. Я ячейку второго декабря — оттого, что у Ковальчука не было резерва.

По внутренней логике тех двух моих эпизодов — я сделал то, что каждый младший офицер в моём положении обязан был сделать. Георгий за это — слишком много. Скромность тут ни при чём: у меня у самого в голове эта шкала шла не от «я геройски» — она шла от «я не отставил».

Но — возразил мне другой голос в той же самой голове, — Добрынин через Ржевского уже дал мне понять: дело не в моей личной шкале. Дело в шкале полка. У полка за два боя потери — сто с лишним убитых, двести с чем-то раненых. Для такого счёта — один Георгий младшему офицеру — это не награда человеку, а знак полку, что не всё зря.

Тогда — другое дело. Тогда я Георгия беру. Не себе. Полку.

В двуколке, глядя на мелкий утренний снег, лежащий на мёрзлой глине просёлка, я подумал, что в моей прежней жизни я никогда не был в положении, когда мне что-то вручали не лично, а как пункт чужой важной статистики. Я, как медиевист, такую шкалу часто читал в орденских документах, где «брат» был всегда функцией, единицей в сражении, строкой в капитульном протоколе. И