Читать книгу - "Пальто на голое тело - Ринат Рифович Валиуллин"

появился художник, который захотел ее нарисовать. Осип сломался только через семь лет, зато как, прямо пополам. Он стал половинкой Эллы, правда, Элла в своих связях набрала уже такой ход, что ее трудно было остановить. Осип и не пытался. Он спокойно закрывал глаза на все ее похождения. Просто ложился спать один под стоны своей благоверной за стеной. Он знал, что та связь, которая была между ним и Эллой, является самой крепкой, все остальное просто маневры, пусть даже в чужих постелях. Свобода мысли и отношений – вот что лежало во главе угла, тем более на этих связях можно было неплохо заработать. Однажды Элла подарила ему двух богомолов.

– Что бы это значило? – наблюдал за утонченными насекомыми Осип.

– Никогда не бегай от женщины, она все равно догонит и съест, если ты вкусный.

– Она съела его, представляешь? – сказал мне однажды Осип, показывая банку, в которой остался только один богомол. – Прямо с головы.

– Да, женщины сначала выедают мозги, – усмехнулась Элла.

– Сначала они их долго парят.

– Чтобы были мягче и без заморочек.

В этом была вся философия Эллы, она могла запросто сьесть любого, притом что жертве это нравилось. Никто не хотел упускать музы. Лейтенанты становились генералами, клерки – промышленниками, художники – великими, музыканты – популярными, актеры – известными. Веня стал еще одним самцом-богомолом в семье Осипа и Эллы. Он знал, что его рано или поздно съедят, но Элла ела его не спеша, со вкусом, так, чтобы все получили от этого наслаждение. Вся страна его получила. Веня стал велик и могуч, виной тому была муза. Он знал, кому обязан своим успехом, поэтому боялся ее потерять.

Из Эллы в Лилю

– Конечно, я вам врала вчера, и позавчера, и десять лет назад тоже.

– Все было не так?

– Все было не так, совсем не так, как в вашем деле. Можете выкинуть эту папку в печку.

– Он звал меня Лилечка, а я его – Щенок. Я держала его на коротком поводке, настолько коротком, что ему никогда не светило стать кобелем. Кто-то звал меня роковой женщиной – да, пожалуй.

– Вы могли бы сейчас без труда вести тренинг, как из мужчины сделать гения, а из гения – пассивный доход.

– Мне кажется, это довольно скучно – переходить на массы, когда можно управлять единицами. Все стремятся к масштабированию. Нет, мне это было неинтересно, потому что я жила моментом, а не толпой этих самых моментов. Что мне с ними делать, как из этого извлечь удовольствие? Славы мне и без того хватало, одно только прозвище «золотая блоха советской поэзии» чего только стоило.

Отец мой всегда говорил:

– У нашей Лили никаких талантов.

Я назло ему закрутила роман с родным дядей, тот даже хотел на мне жениться. Только тогда отец сказал: «Я ошибался, у нее есть талант». После того как я забеременела от скрипача, он снова поменял точку зрения:

– Скрипач, как это бесперспективно. Где полет, где мечта, корысть, в конце концов? Был бы он хотя бы чиновником или промышленником.

Я послушала отца, и кого только потом у меня в гостях не было – я имею в виду в гостях у моего тела. Я знакомилась прямо в постели и совсем скоро поняла, что мужчины находили во мне не только любовницу, но и музу. Они бегали за мной, как за сладкой сердцеедкой. «Съешь мое сердце, хотя бы откуси. Дай мне почувствовать твои молочные зубы». Я давала им то, чего не давали ни жены, ни шлюхи. Я искала себя везде, а находила в одном. Это одно и стало моим всем.

Чем я только не занималась, я даже начала писать стихи. Стихи – это всегда край.

Я терзалась бездельем,

Искала себя везде:

В спорте, алгебре, рисовании и балете.

Но нашла приземленно в дырочке-дырке-дыре.

– Смешно.

– Да, я вовремя бросила это дело, потому что стихи требуют жертв, впрочем, как и все, что требует таланта, да и некоторые делали это лучше, просто их надо было подтолкнуть.

– Эти умные, сильные и талантливые люди стали вашими рабами. Как?

– Да, они обладали всем, но у них не было одного. У них не было вдохновения. Это как смазка, без которой ржавеют машины.

– Откуда у вас этот дар и как вы его обнаружили?

– Моя мать окончила Московскую консерваторию, и в доме всегда было шумно, музыкальные вечера не знали конца.

Я как дура стояла в платье с глубоким декольте, в глубине которого билось маленькое ничего не понимающее сердце, и пела арии из оперы. Я тогда не понимала, что на этих вечерах меня продают, это была распродажа. Я не понимала и старалась не подвести родителей. Хорошо, что сама я влюбилась в сына ювелира.

Темные волосы и закатанные под верхние веки глаза, они смотрели на Осипа с особой страстью, как на спасителя. Они не кричали, но громко стонали: забери меня отсюда, спаси. Я так долго не выдержу. Он не торопился, он хотел знать, сколько я выдержу, на что я способна.

У меня была кукла, именно у нее я научилась так глубоко закатывать свои глаза. Я копировала куклу во всем, начиная от прически, заканчивая характером, я была покорна. Отверните мне голову или руку, если вам так удобно, я смогу и без них, лишь бы вам было хорошо.

У меня была сестра Эльза. Помню ее пышное белое бальное платье, как я завидовала сестре, мне такого не купили. Однажды я попыталась в него влезть. Влезла, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Ужас, неужели этому я завидовала? Неужели из-за этого я рыдала и ночей не спала, я ревновала свою сестру к этому платью? Какая глупость. Только пялясь на себя в зеркало, разглядев себя одетую в эти низкие чувства, можно было понять, насколько это глупо. Именно в детстве, именно с этого момента я научилась не завидовать, не ревновать, не ныть.

Отец был серьезен и усат, у матери не было усов, но она была еще суровее. Особенно мне влетало за музыку. Отсюда и любовь к музыканту – назло. Отсюда и дьявольский огонек и бездонная тревога в моих глазах: я прячу за ними свою грусть. Она там не тонет, сколько ни заливай вином и смехом. Я любила шляпки, под ними я тоже прятала грусть. Только независимые и уверенные в себе женщины могли ходить без головного убора.