Читать книгу - "Кодекс Охотника. Книга XXXXXL - Юрий Винокуров"

наглости. На идеально подстриженном газоне, за который мой садовник готов был убивать, развернулась аккуратная алая пентаграмма доставки, и из неё, как чёртик из табакерки, вывалилась… посылка.

Не, ну а как это ещё назвать?

Посреди двора, мирно посапывая, сидел Огненный Император собственной персоной. Живой, целый, относительно чистый. И перевязанный поперёк груди широченной розовой ленточкой, завязанной на спине пышным бантом размером с хорошую капусту. Розовенькой, сука, ленточкой! Я аж поперхнулся. Этот демонолог вообще берегов не видит или он у меня в голове читает?

К ленточке был приколот конверт. Точнее, два конверта.

— БУХИЧ!!! — раздался с крыльца рёв, полный такого неподдельного счастья, что где-то в лесу, наверное, проснулись медведи.

Бурбулис нёсся через двор, как тяжелая кавалерия в атаку, размахивая руками и, что характерно, уже держа в одной из них бутылку. Когда он успел её схватить, для меня осталось загадкой. Подозреваю, он с ней просто не расставался все эти дни, как солдат с оружием.

— Дружище! Живой! Целый! А я уж думал!.. Да я уж всякое думал!!!

Мушкетёр сгрёб спящего Императора в охапку вместе с бантом и стиснул так, что у нормального человека затрещали бы рёбра. Бухич лишь приоткрыл один глаз, мутный, как воды Байкала в шторм, посмотрел на друга и выдал первую фразу за все свои приключения:

— Бурб… а наливай…

— Наливаю!!! — счастливо заорал Бурбулис.

— Отставить! — сказал я, и бутылка замерла в воздухе на полпути.

Два взгляда, полных возмущения и вселенской обиды, скрестились на мне. Ощущение было такое, словно я отобрал у детей мороженое. У очень старых и очень пьющих детей, хах!

— Сначала я его осмотрю, — пояснил я, подходя ближе. — Потом приведём в чувство. А потом, может быть, если анализы будут хорошие, вы получите свой наркоз. Алкаши, проклятые.

Пока Бурбулис бурчал что-то про тиранов и сатрапов, я отцепил конверты. В первом обнаружился счёт. Я его развернул, он вывалился оттуда как рулон туалетной бумаги, упав краем на траву. Я хмыкнул и начал было читать, но очень быстро понял, что читаю уже третью строку каких-то абсолютно диких цифр. Циферки были выведены любовно, с завитушками. Отдельной строкой шли «транспортные расходы», отдельной — «амортизация архидемонов», а в самом низу красовалась приписка: «Скидка для друга уже применена».

Я поржал. Искренне, от души. Нет, ну какой же хитрюга! За убийство, значит, он денег не берёт, это дело святое, а вот за спасение… И главное, счёт-то выставлен мне. Мне! В расчёте на то, что я в суматохе забыл, с кем он там торговался на самом деле.

— Не-е-ет, дружище, — пробормотал я, доставая пластинку связи. — Хрен тебе, у Великого Охотника не может быть короткой памяти.

Я «сфотографировал» счёт, для этого пришлось его несколько раз прокрутить и отправил его Ане с короткой припиской: «Дорогая, тут твой деловой партнёр что-то напутал в адресате. Разберись, пожалуйста». Где-то на другом конце Многомерной, я почти чувствовал это, у одного великого Демонолога сейчас должна была нехорошо ёкнуть сердце. Потому что одно дело торговаться со мной, я человек добрый и ленивый. И совсем другое с Анной Голдсмит-Галактионовой (Мидасовой, бгг…), которая за лишний ноль в счёте способна устроить аудит всего Инферно.

Во втором конверте лежала записка. Почерк у Кости был размашистый, весёлый:

«Сандр, привет! Возвращаю пропажу. Батарейка, правда, подсела малехо, но главное живой! Дальше сам. Мои архидемоны присмотрят за одним общим знакомым дятлом ровно год, я распорядился. Уверен, ты захочешь с ним побеседовать, так что не тяни. p.s. Ленточку верни, она мне дорога как память».

Я хмыкнул и убрал записку в карман. Про «побеседовать» Костя был прав на все сто. У нас с этим древним уродом накопились такие вопросы, что год, это ещё по-божески.

А вот дальше началось несмешное.

Я присел перед Бухичем на корточки и осторожно, самым краешком своего восприятия, заглянул внутрь. Увиденное мне не понравилось, от слова совсем. Нет, физически дед был цел, Костя не соврал. Но вот всё остальное… Его знаменитый огонь, тот самый «реактор», который «подогревал» целую Империю девять сотен лет, сейчас горел неровно, рвано, периодически затухая. А сам Бухич… Бухич смотрел куда-то сквозь меня, и в его глазах не было ни привычной хитринки, ни рокерского куража. Там была стылая, серая пустота человека, которого почти сломали. Сломали, не тело, но волю…

Его, самого свободного и упрямого засранца из всех, кого я знал, дёргали за Душу, как куклу за веревочки. Он подчинился «повелителю» и ушёл, бросив всех своих друзей и близких. И похоже, именно это, жгло его сейчас изнутри куда сильнее, чем всё, что Пиррон делал с его Душой.

— Александр, — тихо сказал он, и голос у него был как наждачка. — А ведь я даже не сопротивлялся. Понимаешь? Я. Даже. Не смог.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Никто бы не смог. Это был не гипноз и не магия разума, старик. Это был твой собственный Истинный Огонь. Он просто услышал своего первого хозяина.

— От этого как-то не легче, — криво усмехнулся Бухич и снова покосился на бутылку в руках Бурбулиса. — Вот от неё было бы легче.

— Потерпишь.

Договорить нам не дали. Воздух у ворот дрогнул, и во двор стремительным шагом вошла Лиза. Судя по тому, что на ней всё ещё было рабочее платье, а за ухом торчало забытое перо, из дворца она сорвалась ровно в ту секунду, как я отключил связь.

Дальше было то, что и должно было быть. Дочь, которая обнимает отца. Отец, который делает вид, что ему не давят на глаза предательские слёзы, и потому ворчит. Я деликатно рассматривал облака. Облака были восхитительны.

— Так, — Лиза наконец отстранилась и профессиональным взглядом, явно перенятым у Бездны, просканировала родителя с ног до головы. — Жив. Цел. Истощён. Что с Истинным Огнём в его душе?

— С Огнём разберёмся, — сказал я. — Главное, душа на месте, остальное нарастим.

— Доча, — тут же оживился Бухич, и в его глазах впервые мелькнуло что-то от прежнего прохвоста. — Доченька, родная! Этот вот… целитель хренов… мне выпить не даёт. После плена. Ну хоть ты…

— Делаем, как сказал Сандр, — отрезала Лиза, даже не дослушав его.

Бухич посмотрел на неё с выражением глубочайшего мировоззренческого кризиса. Кажется, в его картине мира только что рухнула последняя опора.

— Вот так и живём,