Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Сейчас ты как-то плотнее. Слышишь меня лучше. Я не знаю, это у тебя голова так от удара встала на место, или чего. Но мне так лучше.

Я молчал.

— Ну и всё, — он снова взялся помешивать жестянку. — Лук горит. Ото ж ты и попал на хороший обед.

Унтер-офицер Дорохов Василий Матвеевич, тысяча восемьсот семьдесят девятого года рождения, деревни Красновидово Тверской губернии, призывался на срочную в девятьсот втором, прошёл японскую, имел две раны и серебряную медаль «За усердие», в девятьсот седьмом вернулся в деревню, в четырнадцатом мобилизован вторично по второму разряду запаса, — сидел в своей землянке и медленно, по уставу, перечищал затвор своей винтовки.

Затвор он знал наизусть. Разобрать его можно было с закрытыми глазами, что Дорохов и проделывал время от времени, для тренировки. Сегодня он чистил его с открытыми, потому что требовалось дополнительно подумать.

Подумать было, о чём.

Прапорщик Мезенцев был утром не тот человек, которого Дорохов помнил по Одессе. Помнил он его плохо, и своё впечатление считал не принципиальным, но общий рисунок держал. В Одессе, на плацу, был тощий тихий студентик, который при команде «смирно» моргал, а при «винтовку на ремень» путал ремень с портупеей. Сейчас этот же самый студентик встал в ячейке к прикладу так, как встают люди, которые уже держали в руках что-то тяжёлое. Не винтовку, наверное, а что-то другое, мало ли что бывает у господ в юности. Он был сосредоточен, слушал без возражений, ошибки принимал ровно. Его ответы на вопрос «что видите в поле» были ответами человека, умеющего оценивать пространство. Мезенцев в Одессе пространство оценивать не умел.

Дорохов, человек, которого за десять лет службы трудно было удивить, про себя признал: удивлён.

Он не любил удивлений. Удивления на войне дороже ошибок, потому что за ошибку в окопе платит тот, кто ошибся, а за удивление — тот, кто удивился. Дорохов старался не удивляться.

Но факт оставался: прапорщик стрелял неплохо, слушал хорошо, слышал лучше, чем стрелял, и не пытался, ни разу за всё утро, показать, что знает больше, чем знает. Это в офицере двадцати трёх лет от роду было редкость.

Дорохов подумал о Ржевском. Ржевский, к которому Дорохов относился с уважением, месяц назад выделил этого прапорщика из общей партии и назначил к нему, в первый взвод. Дорохов тогда внутренне пожал плечами: воля ротного. Теперь он начинал догадываться, что у ротного, возможно, был взгляд, которого у самого Дорохова не было.

Он перечистил затвор, собрал. Попробовал ход. Ход был мягкий.

«Толк будет», — внутренне признал он, и тут же, чтобы не расслаблять себя, добавил: «Если не убьют».

Отложил винтовку, поднялся и пошёл распорядиться насчёт ужина для взвода.

К вечеру я был выжат, как мокрая портянка. Плечо ныло глухой, заунывной болью, ниже лопатки начало поламывать, правая икра, которой я неудачно зацепился за корень, припухла. Голова, к счастью, держалась. К шести вечера я снова нырнул под низкий свод к Ковальчуку, стянул шинель, сел на нары и сидел минут десять, просто сидел, без мыслей.

Фёдор Тихонович явился через четверть часа с котелком чего-то горячего и с газетой, добытой из штаба батальона.

— Ужин, барин. Капуста со свининой. Не свежая, но и не гнилая.

— Хорошо.

Он поставил котелок на ящик, развернул газету, разгладил, с уважением положил рядом — «Русское слово», от восьмого октября, то есть девятидневной давности, но свежее, чем у нас в роте видели последние дни. Номер был растрёпанный, с жирными пальцами по краю, видимо, уже прочитан кем-то.

Пока я ел, Фёдор сидел рядом и молчал. Он понимал: барин сегодня устал. Барин не будет разговаривать. Он будет есть. Он поест и ляжет. Это нормальный день.

Я ел медленно. Капуста кисловатая, но горячая. Свинина жёсткая, но солёная. Чай после — спасение.

— Фёдор Тихонович.

— Да, барин.

— Я ему не провалил сегодня?

Он подумал. Без поспешности.

— Не провалили, Сергей Николаич. Вы его сегодня заставили об вас подумать. А дальше — дальше посмотрим.

— Хорошо.

— Спите, барин. Завтра вам в четыре — смена.

— Почему в четыре?

— Ночной дозор, первый взвод с утра на ногах. Ржевский велел вам посмотреть. Без дела, просто посмотреть.

«Просто посмотреть», — подумал я. Ни Ржевский, ни Дорохов не давали мне ничего «просто». У каждого из них — ценнейшего, осторожного, — у каждого была своя программа меня обучить, и всё, что они делали, шло по ней. Ковальчук был проще: он меня принимал, каким я есть. Этот — дельнее. Не «просто посмотреть». «Посмотреть, как мы ночью, без тебя, работаем, а ты чтоб запомнил».

Я снял сапоги. Вытащил мокрые онучи, повесил у буржуйки. Распрямил плечи. Лёг на нары, подоткнул под затылок шинель.

За дощатой перегородкой раздался отдалённый, глухой перекат — австрийская батарея где-то к юго-западу, на дальнем участке, начала вечернюю пристрелку. Я про себя отметил: стреляют не по нам. На нашем направлении сегодня тихо.

Я закрыл глаза и начал перебирать в голове всё, что запомнил за день. Имена: Бугров, Семёнов, Лавриненко, Петраков, Ершов, Михалёв, Губарь, Сидоров, Кротов-младший. Расстояния: сто тридцать до переднего края, триста сорок до австрийского леса, семьсот с лишним до их пристрелянной точки на дороге. Винтовка: прицел без стойки — до четырёхсот шагов, дальше — с установкой планки по делению. Тактика: ячейку оставлять на пустоту, голову держать ниже бруствера, стрелять через амбразуру. Поле разговаривает. Слушай ветер. Слушай дым. Слушай птицу.

Где-то на границе сна и яви у меня в голове ещё раз, беззвучно и ровно, проскрипел голос старшего унтер-офицера: «Если научитесь — будете жить. Если нет — уставом вас оправдают, да и всё».

Я подумал, что это приблизительно самая честная из всех напутственных речей, которые я когда-либо слышал по-русски.

И провалился в сон, не успев посчитать, сколько часов я спал за последние трое суток.

Снаружи, на юго-западе, продолжали глухо и размеренно падать снаряды чужой батареи на чужие позиции. Где-то, значит, уже стреляли. Пока не по нам.

Но скоро.

Глава 5

Позиция 4-й роты. С 17 на 18 октября 1914 года, ночь.

Фёдор Тихонович разбудил меня в четыре, как и обещал. На этот раз я очнулся сразу, без тяжёлых дрёмных минут, что уже считалось достижением. Голова помнила, где она находится. Тело помнило, что ему предстоит.

Ковальчук тоже проснулся, но вставать не стал. Сел на нарах, свесив босые ноги, почесал