Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

выхода из ячейки, и впервые глянул мне в глаза прямо, без тактического прищура. — В августе вас на плацу в Одессе учили по уставу. Устав — дело важное. Но устав не научит вас одного: слышать чужое поле. Тут у нас, в Галиции, поле разговаривает. Ветер, запах, птица, трактор в пяти верстах, дым — всё разговаривает. Научитесь слушать. Если научитесь — будете жить. Если нет — уставом вас оправдают, да и всё.

Он повернулся и пошёл вперёд, по ходу сообщения, не ожидая, что я отвечу.

Я шёл за ним и думал о том, что в «Die Regel des Deutschen Ordens», том самом уставе Тевтонского ордена, которым я занимался в диссертации, о воинской подготовке брата-рыцаря говорилось меньше, чем о его молитвах. Устав оставлял обучение «на усмотрение старшего брата в доме», то есть комтура или назначенного им Waffenmeister, брата-оружейника. Орденский документ четырнадцатого века из архива Мариенбурга перечислял три уровня обучения: «владеть конём», «владеть мечом», «читать поле». Третье считалось самым трудным и самым важным. Его нельзя было выучить — только «обрести, находясь при опытном брате».

Именно это со мной сейчас Дорохов, сам того не зная, и делал. Ставил при себе. Учил третьему уровню. В тринадцатом веке я назвал бы его «Waffenmeister Wasiliy, Sohn des Matthäus». В двадцатом его звали Василий Матвеевич, старший унтер-офицер, из деревни под Тверью.

Средневековая параллель работала, пока я шёл. На выходе из хода сообщения я ловко оступился в чёрную воду по щиколотку и чуть не упал, и параллель немедленно выскочила у меня из головы, замещённая куда более важным ощущением: сапог наполнился холодной водой, и вечером я буду греть его у буржуйки.

Завтрак был в землянке второго отделения, куда Дорохов меня и привёл. Шесть солдат, один младший унтер — невысокий, черноглазый, с шрамом на подбородке, очевидно Бугров, — полугорячая пшённая каша в общем чугунке, чёрный хлеб, сахар по счёту, чай. Меня приняли с той особенной, осторожной вежливостью, с которой нижние чины принимают офицера, про которого ещё не решили, свой или чужой. Подвинули место на чурбаке, налили в отдельную жестяную кружку. От общей каши не отказались со мной делиться — это уже был знак.

Я ел. Жевал медленно, пил горячее. Слушал разговоры. Солдаты говорили о погоде, о сухарях, о том, что вчера у соседей, в третьей роте, прислали почту, а нам почта идёт одним днём позже, и ещё о том, что австрияк в последние дни пристреливает реже, «видно, тоже снарядов жалко». Один из солдат, пожилой, с бородой лопатой, сплюнул под ноги и коротко заметил:

— Оно, брат, и хорошо, что жалеет. Не жалел бы — от нас костей не осталось.

— Костей, Лавриненко, на всё хватит, — откликнулся другой, молодой, курносый. — А вот рук и ног может не хватить. Это хуже.

Никто не рассмеялся. Это у них был не юмор, это был рабочий разговор. Я подумал, что в хрониках Тевтонского ордена, в сохранившихся разговорах братьев в дормитории, вероятно, звучало точно так же: о хлебе, о сапогах, о противнике как о погоде. Люди одинаковы во все века, меняются только образцы их оружия.

Когда я допил чай, Бугров поднялся, вытер ложку о подол гимнастёрки и обратился ко мне тем же серьёзным, сдержанным тоном, каким обращался Дорохов:

— Ваше благородие, по позициям взвода покажу за полчаса. Пойдём?

— Пойдём.

До полудня я обошёл с Бугровым все три отделения первого взвода. Запомнил позиции трёх ячеек, двух пулемётных гнёзд (одно «максимовское», одно пустое, пулемёт в ремонте в батальоне), четырёх блиндажей. Запомнил имена, кого успел: Лавриненко, Семёнов, Ершов, Петраков, Сидоров, Кротов (это другой Кротов, моложе, чем у Дорохова, то есть брат или однофамилец), Губарь, Михалёв. Они запоминались у меня с трудом, но тело снова мне помогало: некоторые фамилии отзывались глухо, как бы из-под подушки, — значит, Мезенцев уже их слышал и писал в рапортах. Остальных я просто заучивал, как учат словарь чужого языка.

Бугров держался ровно, подробно, не спеша. Он не пытался меня ни удивить, ни сконфузить. Один раз, когда я путанул Ершова с Петраковым, он мягко поправил: «Это Петраков, Ершов бородатый, у того шрам на левой щеке, от шрапнели под Галичем». Я поблагодарил. Он вежливо промолчал и двинулся дальше.

К полудню я вернулся в землянку Ковальчука, бросил винтовку у нар, стянул сапоги — обе ноги мокрые по щиколотку, — и сел на тёплый камень у буржуйки греть ступни.

Ковальчук уже был у себя, варил в жестянке консервированную говядину с порезанной луковицей.

— Ну, шо, Серёга? — спросил он, не поднимая глаз от жестянки. — Жив?

— Жив. Плечо болит.

— Плечо — это ерунда. Плечо к вечеру пройдёт, к утру снова набьёт. Это привычка такая, — он усмехнулся. — А вот если голова не болит, то и хорошо.

— Голова терпимо.

— Ото ж. Дорохов тебя как, душевно?

— Не душевно. Дельно.

— От же ж правильно сказал, — Ковальчук поднял на меня глаза. — Он так и должен. Если он тебя начнёт душевно учить, ты, значит, или в гробу, или на повышение. Пока ни то, ни другое не случилось, пусть тебя дельно учит.

Он помешал в жестянке. Лук зашипел. Запах пошёл такой, что у меня свело живот.

— Кирюха, — начал я осторожно. — Скажи одну вещь.

— Ну.

— Как тут у нас с вшами?

Он захохотал. Громко, от души, с присвистом, так, что где-то за стенкой откликнулся голос: «Подпоручик, тише, сменные спят!» Ковальчук только отмахнулся.

— А шо ты спрашиваешь? Они сами к тебе придут. Сегодня вечером. Завтра утром. Через неделю будешь чесать, как все. У меня в левом шве шинели, — он с огромным благодушием продемонстрировал, — живёт большая семья. Я их иногда выношу на мороз, чтоб они не совсем обнаглели. Они в благодарность меня пока не трогают сильно. Баня в субботу, у третьего батальона очередь. К нам — через две. Тогда помоемся, тогда бельё прожарим. До субботы — терпи.

— Терплю, — сказал я, уже понимая, что у меня кончились иллюзии в отношении целого ряда предметов моей новой жизни.

— Серёга, — Ковальчук посмотрел на меня искоса, с неожиданной серьёзностью. — Я тебе одну штуку по-братски скажу. Вот ты не обижайся. Ты был, до этой контузии, мужик приятный, но какой-то… бумажный. Ну, как студент, из Москвы, понятно. А сейчас ты другой.