Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Ход сообщения шириной в два локтя, глубиной в неполный рост, с настилом из тонких берёзовых жердей, прогнивших местами до щелей, в которые набиралась чёрная вода. Стены без оплётки, кое-где оплывшие, с выступающими корнями деревьев. Через каждые пятнадцать шагов — стрелковая ячейка. Через каждые тридцать — короткий тупичок вбок, для обхода мокрых участков. Позиция первой линии тянулась по верхнему краю пологой ложбины, глядя на восточное поле, где в двух с лишним верстах чернела кромка австрийского охранения. Поле простреливалось во все стороны. Ни куста, ни бугра.

Дорохов остановился у одной из ячеек, отгороженной от хода сообщения коротким мешком с землёй.

— Сюда. Дно не видно?

— Не видно.

— И не надо. Смотреть будете через амбразуру, не через край. Офицера, который каску высовывает над бруствером, снимает австрийский снайпер за три секунды.

Он показал амбразуру — короткое, в кулак шириной, отверстие в бруствере, забранное с нашей стороны двумя досками крест-накрест. Через это щель открывался вид на поле, серое, в тумане, с очертаниями чего-то вдалеке — то ли остовы разбитой повозки, то ли пни, то ли трупы лошадей. В предутренней сизой мгле отличить было нельзя.

— Что вы видите, ваше благородие?

— Поле. Туман. Что-то тёмное в двухстах шагах и правее.

— Расстояние?

— Сто восемьдесят — двести.

— Откуда знаете?

— Пытаюсь оценить, — честно признался я. — По высоте травы. По тому, что очертаний не разбираю, но общую массу вижу.

Он выждал секунду, не меняя выражения. Потом, с той же ровной интонацией, произнёс:

— Не угадали. Триста сорок. Туман съедает половину видимого расстояния. В Галиции утром, в этом тумане, не верьте глазам. Верьте метражу. Если не знаете метража, спрашивайте у того, кто знает.

Я запомнил. Триста сорок. Тёмное пятно в трёхстах сорока шагах. Это был лес, из-за которого нас пристреливали. Теперь, когда я узнал расстояние, я увидел его иначе — правильнее, без романтического сокращения.

— Теперь стрельба, — Дорохов взял у меня винтовку обратно. — Без боевых. Холостая отработка. Я вам показываю, вы повторяете. Если повторите, добавим боевые, по мишени за окопом. Если не повторите — повторим холостую. У нас на сегодня час времени до завтрака. Потом вы по уставу должны быть с младшим унтером Бугровым, он вам покажет расположение отделений. Успеваем?

— Успеваем.

Он встал у меня за спиной — не слишком близко, без давления, но так, чтобы я чувствовал его присутствие на лопатке.

— Ноги. Левая вперёд, чуть согнута. Корпус вполоборота. Правое плечо — под приклад. Не зажимайте. Винтовка должна сидеть, а не висеть. Голову — к прикладу, не приклад к голове.

Я сделал, как он сказал.

— Неплохо. Чуть расслабьте левую руку. Вы её давите, а надо — поддерживать. Винтовка — не ведро с водой.

Я ослабил левую. Винтовка села плотнее.

— Вздох. Выдох. На середине выдоха — задержка. Прицельная мушка в прорезь целика, сверху на грудь цели. Не ниже. Не выше. Спуск — плавно, не дёргая. Вы не по пальцу стреляете, вы — в цель.

Я выдохнул. Задержал. Мушку в прорезь, на воображаемую грудь в тумане, на триста сорок шагов. Плавно, плавно — щёлк.

Сухой сухонький щелчок бойка о колодку. Без выстрела, без отдачи, без порохового дыма. Но рука, плечо, вся поза узнали это движение. Узнали не моим реконструкторским опытом, которого у них не было. Узнали через Мезенцева, который на одесском плацу тянул эту же самую процедуру за этой же самой винтовкой по команде какого-то унтера в августе.

— Хорошо, — без выражения произнёс Дорохов. — Ещё.

Я повторил. Ещё. Ещё. Двадцать раз, тридцать. Я начал потеть под шинелью, несмотря на холод. Плечо ныло. Дорохов поправлял меня голосом, коротко, без лишних слов: «Голову ниже». «Локоть ближе к корпусу». «Не дёргайте. Ещё».

На сороковой примерно раз он вдруг опустил винтовку у меня с плеча и сказал:

— Теперь с боевым.

Он достал обойму на пять патронов, вставил её в направляющие пазы поверх открытого затвора, одним нажимом большого пальца продавил патроны в магазин, отбросил пустую обойму, закрыл затвор. Первый патрон ушёл в ствол. Отдал мне винтовку.

— Видите консервную банку? За бруствером, слева от амбразуры, в кустике?

— Вижу.

— Двадцать два шага. Попасть с двух выстрелов. Дышите. Не торопитесь.

Я поднял винтовку. Устроил в плече. Дышал. Задержал. Мушку — на банку. Медленно. Плавно. Спуск.

Грохнуло так, что всё во мне подпрыгнуло на вершок, уши заткнуло ватой, правое плечо откинуло. Я пропустил выстрел как тычок. Банка стояла нетронутая.

— Выше, — спокойно сообщил Дорохов. — Вы её перелетели. Курок опустите. Второй патрон в ствол.

Я потянул затвор. Пришла в движение сталь, с характерным скрежетом провернулась личинка, гильза вылетела вправо горячая, ещё дымящаяся, стукнула меня по щеке, упала в грязь на дне ячейки. Поднялся лёгкий едкий запах сгоревшего пороха. Второй патрон встал на место.

— Дышите.

Я вздохнул. Выдохнул. На середине — задержка. Мушка — на банку. Чуть ниже, чем в первый раз. Медленно.

Грохнуло снова. Плечо отдало мягче — я готовился. Банка вылетела из куста, полукругом отпрыгнула и упала шагах в трёх дальше. Звякнула.

— Готов, — выдохнул я.

— Повезло, — без улыбки сказал Дорохов. — В прицеле у вас прямой ствол, ветер справа налево, дымок из кухни идёт ровно, задача лёгкая. Но для начала сойдёт. Плечо болит?

— Болит.

— Привыкнете. Первую неделю офицеры все с синяками. Вторую — половина. К третьей остаются только те, кто неправильно вжимает. Вы — правильно. Ну, почти.

Это, я понял с некоторым опозданием, была у него высшая степень похвалы.

Мы простояли в ячейке ещё полчаса. Дорохов гонял меня по нормам: быстрая перезарядка, проверка патронного подсумка, укладка обоймы в кармашек, чистка канала ствола шомполом. Я делал всё хуже, чем мне казалось. Шомпол путался, обойму я закладывал в подсумок вверх ногами, пальцы мёрзли и не слушались. Дорохов молчал, поправлял, заставлял повторять. За двадцать минут он перестал называть меня «ваше благородие» и стал «барин». За следующие десять я понял, что «барин» у него — не насмешка и не покровительство, а промежуточный ранг, между «студентом» и «офицером». Туда, куда поднимают человека, на которого имеет смысл тратить время.

В шесть тридцать, когда на востоке небо заметно посветлело, он посмотрел на часы.

— Завтрак. Потом к Бугрову.

— Понял.

— Одно, барин, — он обернулся, уже у