Читать книгу - "Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан"

— Говорят, пироги как домашние!

— Дети сами пекли?

— Смотри, какие веселые! При Агате как тени были…

К полудню продано всё. Кошелек приятно оттягивает карман, монеты звенят при каждом шаге.

— Госпожа Клара! — Тео дергает мой рукав. — Смотрите!

У кузнечной лавки стоит Отто. Раскладывает товар — подковы блестят на солнце, ножи выстроились по размеру, молотки, клещи, гвозди. Видит нас — кивает, потом отворачивается.

Но через несколько минут подходит. Медленно, будто нехотя, руки в карманах кожаного фартука.

— Добрый день, госпожа Клара. Дети.

— Отто! — Тесса виснет на его руке. — Мы всё продали! Всё-всё!

— Молодцы. — Он улыбается, и ямочка появляется на щеке. Достает из-за спины кулек. — Держите. Медовые леденцы.

Дети набрасываются с визгом. Пока они делят сладости, Отто достает маленький сверток:

— Для вас. Для… для кухни.

Разворачиваю — нож. Маленький, изящный, с рукоятью из темного дерева. На лезвии выгравирована роза — тонкая работа, каждый лепесток виден.

— Отто, это слишком красивая вещь для кухни…

— Это полезная вещь. — Он смотрит куда-то в сторону, на горизонт. — Для работы. Сталь хорошая, долго прослужит.

Беру нож. Наши пальцы соприкасаются — его горячие, шершавые, мои холодные от волнения. На секунду он задерживает мою руку в своей. Потом отпускает, будто обжегся.

— Хорошей ярмарки, госпожа Клара.

Уходит быстрыми шагами. Я стою с ножом в руках, чувствуя, как горят щеки.

Он сделал его специально для меня. С розой — как та форма для выпечки.

Возвращаемся домой под вечер — усталые, но богатые. Дети пересчитывают монеты, спорят, что купим в следующий раз. Томас предлагает новые инструменты для кузницы, Марта — ткань для одежды, Тесса — сладости (все на неё смотрят с укоризной).

Укладываю детей, думаю о завтрашнем дне. Обычный вторник — может, починим забор в огороде, Томас говорил, что доски прогнили. Или переберем запасы в кладовой…

Но вторник оказывается совсем не обычным.

После полудня мы как раз месим тесто для хлеба — вся кухня в муке, она висит в воздухе белым туманом, оседает на ресницах. Тесса чихает, Лили хихикает, малыши лепят из теста человечков с кривыми руками и ногами.

БАМ! БАМ! БАМ!

Стук в ворота такой властный, что даже старые камни вздрагивают. Это не просто стук — это требование открыть.

Выхожу, на ходу отряхивая муку с рук — она липнет к влажным ладоням, превращается в тесто. У ворот стоит карета — черная, лакированная до зеркального блеска, с золотыми украшениями на дверцах. На боку — герб. Орел, держащий розу в когтях.

О нет. Семья Клары.

Из кареты выходит мужчина. Молодой, лет тридцати, высокий и тонкий, как борзая. Одет так, будто собрался на королевский прием — бархатный камзол винного цвета, белоснежные кружева на манжетах, сапоги начищены так, что в них можно бриться. Светлые волосы напомажены и уложены локонами, тонкие усики подкручены идеально симметрично.

— Кузина Клара, — голос у него высокомерный, тягучий, как патока. — Наконец-то я вас нашел в этой глуши.

Кузина? Черт, родственник. Но кто именно?

— Добрый день, — приседаю в реверансе, стараясь выиграть время. — Простите, дорога была долгой? Вы, должно быть, устали от путешествия.

— Не притворяйтесь, что не узнали меня, — он морщится, будто съел лимон. — Хотя после вашего… поступка, полагаю, вы предпочли бы забыть всю семью. Я Фридрих, ваш кузен. Неужели год разлуки стер меня из вашей памяти?

Фридрих. Запомнить — кузен Фридрих.

— Конечно, помню. Просто не ожидала увидеть вас здесь, в приюте.

Он оглядывает меня с головы до ног, и его идеально выщипанные брови взлетают вверх:

— Боже правый, Клара! Вы… вы вся в муке! Как какая-то кухарка! Как служанка!

— Я пекла хлеб. С детьми.

Теперь брови взлетают так высоко, что почти скрываются под напудренными локонами:

— Вы… готовите? Собственными руками? Клара, это же неприлично! Что сказал бы дядюшка!

Входит в дом, морщась от запаха дрожжевого теста и дыма из печи. Достает надушенный платок — от него разит розовым маслом так сильно, что хочется чихнуть — и прикладывает к носу.

Дети застыли у стола, как кролики перед удавом. Руки в тесте, лица в муке, смотрят на разодетого франта.

— И это те самые сироты? — Фридрих разглядывает их через платок. — Какие… живые. И грязные.

— Дети, это мой кузен Фридрих. Фридрих, это мои воспитанники.

— Воспитанники, — повторяет он, будто пробует незнакомое слово. — Клара, вы говорите о них, как будто они… важны для вас.

Вижу, как Тесса сжимает кулаки — костяшки белеют. Томас придерживает её за плечо, но сам смотрит на Фридриха волком.

— Они важны. Это мой дом и моя семья теперь.

— Семья? — его смех похож на скрип несмазанной двери. — Дорогая кузина, у вас есть настоящая семья. Которая, между прочим, требует вашего присутствия на балу урожая.

Бал. Нет, только не бал. Там же будут все знакомые Клары.

— Я не могу оставить детей одних…

— Чепуха. Наймете какую-нибудь деревенскую бабу присмотреть. — Он садится в кресло, даже не спросив разрешения, брезгливо отряхивает невидимые пылинки. — Дядюшка настаивает. И у меня для вас прекрасная новость — граф Штайнберг готов сделать вам предложение, несмотря на… инцидент.

Тишина такая густая, что слышно, как муха бьется в оконное стекло — бзз-бзз-бзз.

— Какое предложение? — Лили тихонько спрашивает, дергая Марту за рукав.

— Брачное, дитя, — Фридрих смотрит на неё как на говорящую мебель. — Ваша госпожа выйдет замуж за графа и уедет в его поместье.

— НЕТ! — Тесса вырывается из хватки Томаса. Лицо красное, в глазах слезы. — Она не уедет! Не бросит нас! Она обещала!

— Тесса… — начинаю я.

— Вы обещали! Сказали, что мы семья! Что это наш дом! Вы врали⁈

Убегает, топая так, что пыль осыпается с потолочных балок. Хлопает дверь наверху — БАМ!

— Драматичные создания, эти простолюдины, — Фридрих достает табакерку, нюхает понюшку. Чихает изящно, в кружевной платок. — Итак, насчет бала. Он через три недели, в поместье герцога Альбрехта.

— Я должна подумать.

— Думать нечего, кузина. Это ваш единственный шанс восстановить репутацию. После того, что вы сделали с бедным бароном Отмаром…

Что она сделала? Что за барон?

— Я сказала — я подумаю, Фридрих.

Он встает, отряхивает бархатный камзол, хотя на нем нет ни пылинки:

— Я останусь до завтра. Посмотрю, как вы тут… существуете. И доложу дядюшке о вашем состоянии.

Прекрасно. Целую ночь изображать благородную даму, которой я не являюсь.

Вечер тянется как жвачка. Фридрих за ужином критикует всё — суп слишком густой («как крестьянская похлебка»), хлеб слишком свежий («горячий хлеб вреден для желудка»), дети слишком шумные («разве их не учили манерам?»).

— И почему этот