Читать книгу - "Трансцендентные - Стивен Бакстер"

буквально означает "сделать единым целым", снова объединить нас с Богом. И это, как сказали бы некоторые, было целью жизни Иисуса Христа.

Похоже, что с того момента, как Христос умер, его последователи спорили о том, ради чего именно была его смерть. Почему Христос должен был умереть? Если это было для достижения искупления перед Богом, то как именно?

Самые ранние теории, восходящие к первым отцам Церкви, были грубыми. Возможно, Иисус был жертвой — и, в конце концов, в его время в еврейских храмовых ритуалах было много жертвоприношений. Возможно, Иисус был своего рода приманкой, чтобы заманить дьявола в ловушку, триумфальным моментом в долгой войне Бога против сатаны. Или, может быть, Христос был даже своего рода выкупом за наши грехи, уплаченным не Богу, а дьяволу.

В XI веке святой Ансельм выдвинул более изощренную идею. Это называлось "заместительным искуплением", сказала Роза. Мы все еще были должны выкуп, но теперь этот долг был перед Богом, "сатисфакция" за великое оскорбление наших грехов. Но беда была в том, что мы были слишком низки, чтобы быть достойными даже извинений. Итак, Бог принял человеческий облик. Христос был своего рода послом человечества — "заменителем" нашего низменного "я" — и, будучи самим Богом, он был способен общаться с Богом как с равным.

Я думаю, мы все насторожились. Джон сказал: — Для меня это звучит феодально.

К тому времени, когда мы достигли эпохи Просвещения в восемнадцатом и девятнадцатом веках, возникло новое настроение, представление о том, что люди могут улучшить себя собственными усилиями — и поэтому мы должны жить во вселенной, где это возможно. Жертва Иисуса не была каким-либо выкупом или платой; это был пример для всех нас того, как мы можем стать ближе к Богу через любовь и самопожертвование. Роза назвала это "образцовым искуплением".

— Итак, мы больше не в долгу, — проворчала Шелли. — Теперь мы просто слишком тупы, чтобы понять, что нам следует делать.

Джон с любопытством спросил: — А во что верите вы, Роза?

Она задумалась. — Я не верю, что целью жизни Иисуса было стать каким-то жертвенным агнцем, — сказала она. — Истинное наследие его жизни — это его послание, его слова. Но исторически сложилось так, что более изощренные теории искупления, безусловно, завершили великий проект святого Павла по превращению креста из символа ужаса в икону любви.

— Неплохой трюк, — пробормотал Джон.

Я сказал: — И вы думаете, что где-то в этом есть урок для нас, для меня, как справиться с трансцендентностью Алии.

— Возможно, — сказала Роза. Она наклонилась вперед, пристально глядя на меня, и я понял, что она подходит к тому, ради чего собрала нас вместе. — Я попыталась интерпретировать то, что сказала тебе Алия, Майкл. И пришла к убеждению, что сеть взаимосвязанных человеческих разумов, которую она описывает, еще не прошла через свою сингулярность. Она находится на пороге Трансцендентности. Пока они все еще люди, или настолько же люди, насколько Алия. Но скоро они должны потерять свою человечность. И они знают, что с божественностью придет отдаленность.

— Ах, — сказала Шелли. — Значит, не мы отпадаем от Бога. Бог отдаляется от нас.

— Так вот оно что, — сказал Том. — Трансцендентность не может вынести грядущего отделения от человечества.

— Не из-за нависших над ней незаконченных дел, нет, — сказала Роза. — Возможно, это вызывает раскаяние. Сожаление. Кто знает?

Я сказал: — Я все еще не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

Роза терпеливо сказала: — Трансцендентность хочет искупления, Майкл. В христианских мифах искупление человечества было достигнуто благодаря жертве одного человека…

— О, — прошептал я. — И на этот раз это я. — Я оцепенел, мне было ни жарко, ни холодно. Я задавался вопросом, не снится ли мне все это, не нахожусь ли я в бреду каким-то образом.

Все заговорили одновременно. Роза сказала мне: — Подумай, что это значит, Майкл. Я внимательно слушала, как Алия описывала тебе все это. Ты был бы в некотором роде "представителем" человечества.

Шелли сказала: — Это звучит как феодальная чепуха. Как вы это назвали?

— Заместительное искупление, да. Майкл будет нашим защитником перед Трансцендентностью, каким-то образом способным справиться с ней на равных, как Ансельм представлял, что Христос вел переговоры с Богом о грехах человечества.

— Но что она хочет, чтобы я сделал? Извинился?

— О, я не думаю, что тебе нужно за что-то извиняться, — сказала Роза. — Это Трансцендентность ищет искупления, а не наоборот.

— Значит, она хочет извиниться передо мной? За что?

— Тебе придется это выяснить. — Ее лицо было совсем близко от моего; она смотрела на меня пристально, голодно. — Но именно поэтому, если сочтешь это правильным, ты сам должен возвыситься до Трансцендентности, Майкл, чтобы быть достойным освобождения от Трансцендентности, чего не смог бы сделать ни один простой человек.

Мое чувство нереальности происходящего усилилось. — Не знаю, что сказать. Почему бы мне не быть обычным сумасшедшим? — прошептал я Шелли. — Почему не могу просто думать, что я Наполеон Бонапарт? Почему я должен проделать весь этот путь до большого Иисуса Христа?

Шелли схватила меня за руку. — Майкл, я не собираюсь позволять какой-то банде сверхлюдей пригвоздить тебя к метафизическому кресту.

— Но, возможно, выбора нет, — сказала Роза.

Я сказал: — Это безумие, Роза.

— Да, — настойчиво сказала она. — Именно так оно и есть. Безумное. Трансцендентность может стремиться к божественности, но в ней есть какой-то изъян, Майкл. Иначе зачем бы ей подвергать себя таким мучениям, таким искаженным извинениям? Да, это, наверное, безумие.

— Но она могущественна, помни. Мы знаем, что она может проникать за пределы времени. Мы знаем, что она может возвращать мертвых к жизни. Безумный бог невообразимо опасен. Вот почему мы должны найти способ справиться с этим.

Джон уставился на нее и расхохотался.

— Мне самому хочется смеяться, — сказал я.

— Я понимаю, — сказала Роза. — Правда, понимаю. Это слишком велико, чтобы мы могли себе представить. Но, тем не менее, эта странная ответственность легла на нас. — На ее лице отразилось искреннее волнение. — Мы действительно находимся в центре истории, Майкл. Ты делаешь ее.

— Знаю, ты полон сомнений. Знаю, что не чувствуешь, будто готов к этому