Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Ящик наш?

— Таких у нас не видал.

Корнеев сложил рапорт вдвое, потом ещё вдвое и убрал в планшет.

— Без сигнала, — сказал он, глядя мимо меня на машину. — Эшелон на ходу посреди моста. Начальник команды с револьвером под пролётом, как юнкер на пари. — Он помолчал. — А снаряды к вечеру стояли в Дашичао. Всё против правил, и всё вышло. Мерзость, поручик. Чистая мерзость.

— Господин капитан, разрешите о команде.

— О какой команде? — Корнеев снова провёл платком по козырьку, хотя пыли там больше не было. — Охрану я давал вам под эшелон, путейцев дорога давала под ремонт. Эшелон сдан, ремонт кончен. Солдат я разведу по постам, путейцев вернут дороге, а вы, поручик, поедете долечивать контузию, о которой штабс-капитан тоже пишет. Отдельно и подробно.

— Эшелон сдан, а японец остался. — Говорил я тихо: злился. — Путь он уже рвал, мост минировал, заряды и сейчас висят под пролётом. Завтра он порвёт путь в другом месте. Пока туда соберут путейцев с одной станции, солдат с другой, а паровоз выпросят у третьей, пройдут сутки, и за эти сутки он успеет ещё раз. Оставьте всё как есть: машину с бригадой, путейцев Петрова, разведчиков Крылова, стрелков Фомина. Дайте рабочие вагоны с запасом и держите это вместе, под парами. Порвали путь — мы выходим в тот же час. Восстановительный поезд.

— Какой?

— Рабочий поезд, — сказал Борис Иванович. — У дороги, господа, это называется рабочий поезд. — Он поправил очки. — Однако с охраной это уже, пожалуй, не по инструкции.

— Рабочий поезд с охраной, — повторил Корнеев. Складка между бровями у него разошлась, и он оглядел машину, Белова, Крылова, пустые платформы, будто прикидывал, что ещё на всё это можно навесить. Так в той жизни начальник дистанции глядел на бригаду, которая один раз вытянула трудное: вытянула одно — вытянет и три сразу. — И ходить будет, куда я скажу, и возить, что я скажу, и чинить, что порвут.

— И людей выбираю я. Кого взять, кого оставить.

— Людей у вас столько, сколько есть. Взамен раненых и убитого дам двоих солдат, я их привёз, и дорога даст двоих путейцев. Больше не просите, больше не будет. Выбирать — выбирайте, раз так любите. Ходить будете по моему приказу и по бумаге Бориса Ивановича. — Он хлопнул ладонью по планшету. — Рапорт штабс-капитана я положу в стол. Не порву, поручик, положу. Первое дело, которое вы сделаете сами и сделаете плохо, — я его достану. Приложу сверху свой, и судить вас будут за всё сразу: за сигнал, за мост и за фуражку. А я напишу, что предупреждал.

— Принимаю, господин капитан. Теперь моё условие. Пока идёт испытание, моих людей у меня никто не берёт: ни на посты, ни в караул, ни штабс-капитану в конвой.

Борис Иванович отвернулся. Корнеев смотрел на меня долго, складка между бровями у него опять стала глубже, а потом он громко захохотал, запрокинув голову, и в ухе у меня отдалось звоном. Солдаты у котла переглянулись.

— Условие, — сказал он, отсмеявшись. — Поручик ставит капитану условие. Борис Иванович, вы свидетель. — Он вытер усы тыльной стороной ладони. — Ладно. Ваших не трону. Подвижная команда, поручик Ладыгин, на испытание. Приказ пришлю по проводу, список людей — мне туда же, к завтрашнему утру.

Белов всё это время стоял с ветошью в руках. Тут он шагнул вперёд.

— Дозвольте спросить, господин капитан. Она, выходит, при команде?

— Кто — она?

— Машина.

— При команде.

— Так ей что возить? — Ветошь у Белова в руках сворачивалась всё туже. — Она у меня товарная. Под грузом идёт ровно, как по ниточке, а порожняком её на каждом стыке бьёт, будто пустую телегу на булыжнике. Под рельсы ей одно нужно, под людей другое, а под пули, извиняюсь, третье. Мне знать надо, к чему её готовить.

Корнеев поглядел на него, потом на меня.

— Поручик вам скажет.

— Ко всему, Савелий. Куда порвут, туда и пойдём, с тем, что там понадобится.

Белов помолчал, разглядывая машину так, словно она тоже это слышала.

— Ко всему её только на заводе готовили, — сказал он. — Пойду скажу ей.

Борис Иванович дождался, пока он отойдёт.

— Теперь о стоянке, господа. Рабочий тупик у южной горловины я отдаю под поезд поручика. Главный и приёмный остаются за разъездом, и горловины должны быть свободны в любой час. Выход — по моей бумаге и с записью в моей книге, сколько бы раз на дню он ни случился. Иначе, Михаил Викторович, у меня ваш поезд будет стоять на стрелке, санитарный — в поле перед горловиной, а бумага — у штабс-капитана.

— Тупик мой, остальное ваше, Борис Иванович. Хвостом на стрелку не вылезу.

Корнеев к тому времени уже шёл к вагонам, где в тени платформы ждали четверо солдат.

— Выбирайте, поручик, — не оборачиваясь, сказал он. — Двоих. Остальных отвезу обратно.

Трое вскочили с вещмешков. Рослый, с подкрученными усами, успел ещё одёрнуть рубаху и доложил о себе так звонко, что Корнеев повёл усом от удовольствия. Четвёртый стоял у края платформы с винтовкой, лицом к гаоляну, хотя туда его никто не ставил, и обернулся, только когда я его окликнул. Людей в восстановительный поезд я и в той жизни брал не по докладу. Приятный человек хорош за столом, а на крушении нужен тот, кто без приказа встал туда, где дыра, и стоит, пока не сменят. Я взял его и ещё одного, низенького, который на вопрос, бывал ли под огнём, сказал «не довелось», хотя рослый успел гаркнуть за него «так точно». Рослый и третий уехали обратно с Корнеевым, а с ними на север — Жуков и Власов: фельдшер сам довёл их до вагона.

Корнеев стоял на площадке, когда поезд тронулся. Он снял фуражку, оглядел козырёк и надел.

— Фуражку найдите, поручик, — сказал он сверху. — Судить человека без фуражки неловко.

До темноты мы ставили базу в рабочем тупике. От стрелки встал броненосец, за ним машина, потом крытый вагон из Дашичао под сухой инструмент, платформа с рельсами, платформа со съёмными ящиками и местом для людей, а последним, у самого упора, — кухонный вагон. Петров укладывал крытый, как хорошая хозяйка укладывает сундук в дальнюю дорогу: тяжёлое на дно, лёгкое сверху, ни щёлочки. Путевые домкраты у него уже лежали в самой глубине, под ящиками с болтами.

— Фёдор, домкраты к двери.

— Михаил Викторович, домкрат вещь тяжёлая, ему