Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

своим, придерживая ладонью грудь, и уши у него горели, пока он не скрылся за платформой.* * *

Утром двадцать третьего я понёс список в аппаратную. Вера Николаевна принимала смену и сидела к аппарату боком, а у второго стола, ближе к окну, стоял человек в телеграфистской фуражке, сдвинутой на затылок: узкое лицо, редкие усы, за ухом карандаш. Увидев меня, он просиял, словно ждал меня всё утро.

— Михаил Викторович! Про ваши снаряды вчера весь провод стучал. Я про них принимал трижды и всякий раз с ошибкой — от гордости за Каменный.

— Дважды, — сказала Вера Николаевна, не оборачиваясь. — В третий раз принимала я.

— Данилов, — назвался он, хотя я не спрашивал, и протянул руку к моей бумаге. — Давайте, я мигом отстучу, Вера Николаевна ещё чаю не допила.

— Допила, — сказала Вера Николаевна. — Сначала движение, Данилов, потом списки. Капитан подождёт десять минут, поезд не подождёт.

Данилов весело развёл руками и сел. Вера Николаевна отстучала своё, потом взяла у меня список и прочла его с карандашом в руке, задерживаясь на каждой строке.

— «Восстановительный поезд», — прочла она вслух. — Такого поезда у дороги нет, Михаил Викторович. Есть рабочий. А капитан во вчерашней телеграмме назвал вас подвижной командой на испытании. Передавать вашим словом или его?

— Его.

Она зачеркнула одно слово, вписала над ним капитанские слова и села к ключу. Аппарат застучал. Данилов слушал стук, склонив голову, будто читал его ухом, а когда Вера Николаевна кончила, сам снял бланк со стола и наколол на гвоздь у аппарата, к прочим отправленным.

— Белов с бригадой, Петров с путейцами, Крылов, Фомин… — Он пробежал список глазами. — Весь Каменный у вас, Михаил Викторович. Одной Марьи Тимофеевны не вписали, а без неё вы и до горловины не доедете.

— Марья Тимофеевна ничья, — сказала Вера Николаевна. — Данилов, журнал.

Данилов подал ей журнал и ушёл завтракать к Марье Тимофеевне, по дороге предложив мне занести туда что угодно, хоть записку, хоть ящик. Бланк остался висеть на гвозде среди прочих, исписанной стороной наружу.

К вечеру база почти стояла. Путейцы крепили на второй платформе последние ящики, Сучков с Гусевым укладывали в тендер дрова, а мы с Петровым, Беловым и Крыловым сидели в кухонном вагоне над порядком выхода: кто у какого тормоза, кто идёт пешком впереди броненосца, где вставать, если впереди разрыв. Марья Тимофеевна разливала щи и косилась на бумагу, лежавшую слишком близко к хлебу. Ильин сидел на ступеньке со своей кружкой.

Данилов бежал от станционного дома через пути, придерживая фуражку. У ступеньки он остановился и подал мне бланк.

— Вера Николаевна велела вам в руки, Михаил Викторович. С соседнего разъезда.

На бланке её ровным почерком было написано:

«Ночью вырезана ремонтная артель. Путь цел, рельсы не тронуты».

Я прочёл и отдал Петрову. Петров читал долго, шевеля губами, будто в двух строках было больше слов, чем видно.

— Чья артель?

— Не пишут.

Петров тронул ключ на поясе, будто проверял, на месте ли он. Крылов взял у него бланк, прочёл и положил на стол, подальше от хлеба.

— Рельсы целы, — сказал он. — Значит, не за рельсами шли.

Белов вышел к двери и смотрел через весь состав на тендер, где Сучков с Гусевым, ничего ещё не зная, перекидывали поленья. Марья Тимофеевна положила половник на край котла и перекрестилась. Ильин поднялся со ступеньки, налил в свою кружку и молча поставил её перед Петровым. Петров взял кружку обеими руками и держал, не отпивая.

Рельсы можно подвезти на платформе, шпалы натесать, накладки выковать в любой мастерской на линии. Петрова не выкуешь.

Утром я сам отправил по проводу, кто у меня машинист, кто мастер, кто ведёт разведчиков, поимённо, и бланк висел теперь на гвозде у аппарата. Японец знал, в какой час пойдёт наш эшелон, и поставил аппарат на сопку заранее. Знал, где ночует чужая артель. Кто-то рассказывал ему про дорогу, и рассказывал давно.

— Фомин! — крикнул я в дверь. — На ночь двойной пост у жилья путейцев и у машины. Крылов, обойди двор до темноты.

— Есть.

Крылов ушёл. Петров так и сидел с кружкой. В нагрудном кармане у меня, рядом с письмом Ерёмина, шестой день лежала записка от Сакаи, и одну строку из неё я помнил, не доставая: «Расплатиться можно и не деньгами». Чем мог расплатиться поручик, которого прислали на дорогу готовить проходы, если не деньгами?

* * *

Чемодан прежнего хозяина переезжал за мной с места на место с первого дня — жёлтый, кожаный, с медными уголками и ремнём через крышку, — и я ни разу его не открыл. Пока я ждал больницы, он был чужой, а после Ерёмина стало некогда. Теперь он стоял на табурете в комнате, которую Борис Иванович отвёл мне при ремонтном дворе за складом. Двор был обнесён глинобитной стеной с воротами на восток: у северной стенки навес, у южной мастерская, а моё окно выходило во двор. Лампа коптила, голова к ночи опять разболелась, а за стеной Фомин расставлял двойные посты и называл, кому где стоять, вполголоса, насколько умел. Снимок с мостом лежал на столе обратной стороной кверху, с карандашным «Срок по долгу прежний». А прежний срок, двадцать пятое, был послезавтра.

Ключ нашёлся в полевой сумке: маленький, медный, он с первого дня болтался там на шнурке без всякого дела. Замок щёлкнул туго. Сверху лежало бельё, сложенное стопкой, под ним халат с кистями, флакон одеколона, выдохшегося до аптечного запаха, и колода карт, затёртая до мягкости. Колоду я отложил на дальний край стола. На дне, под бельём, нашлась записная книжка в клеёнчатом переплёте, тонкая, с карандашом в корешке, и я сел с ней к лампе.

Страницы были расчерчены по линейке на столбики, как ведомость. Слева даты по-здешнему, в середине суммы, а справа против каждой строки одно и то же слово, выведенное тем же размашистым почерком с завитками, что и на расписке: «график». Деньги шли в одну сторону, графики в другую. Тридцать лет графики висели у меня на стенке в вагоне под стеклом, и никакую другую бумагу на дороге я не знал лучше. В графике рабочего поезда сказано, где и в какой час будет стоять артель и куда она пойдёт ночевать.

Привычка у меня с той жизни: чужой журнал дочитывать до последнего листа, самое скверное там и пишут. Столбики кончались на середине страницы, дальше шли чистые листы. На последнем, отдельно от всего, стояла одна строка, написанная не цифрами, а словами, тем же почерком, только мельче и с нажимом:

«Отдал