Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

место на дне. Ящики сверху, ключи по стенке на крюках. Тряхнёт на стыке — всё останется, где лежало.

— Останется. А ночью у разрыва ты домкрат из-под ящиков доставать будешь или японца попросишь подождать? Что понадобится первым, лежит у двери. Что последним — в глубине.

Петров подумал, глядя в вагон, потом погладил домкрат по чугунному боку.

— Слыхал, родимый? Теперь ты у нас первый. Не загордись. — И путейцам, совсем другим голосом: — Ящики вон, домкраты сюда, к двери! Шевелись, пока поручик не придумал, что ему ещё первым надо.

Двоих путейцев взамен выбывших Петров обещал вызвать с дороги сам, из тех, кого знал по соседним участкам, и я это ему оставил: в путейцах он понимал больше меня. Белов прошёл вдоль состава и на каждой тормозной площадке сам покрутил колесо. Список для Корнеева я составлял тут же, на крышке ящика. Фомин отбарабанил мне своих, как на поверке, Крылов назвал своих по одному слову на человека, а Белова я поймал у тормоза последней платформы.

— Савелий, как твоих зовут?

Белов оторвался от колеса и поднял на меня глаза так, будто я спросил, как зовут его машину.

— Помощник — Сучков, Яков. Истопник — Гусев, Артём. — Он помолчал. — Пятый день вместе ездим, Михаил Викторович.

— Теперь поездим дольше.

Марья Тимофеевна принимала свой вагон, будто ей дали под команду крейсер. Она обошла его кругом, постучала кулаком по стенкам, велела выскоблить пол, поставить плиту к передней стенке, а трубу вывести в верхнее окошко. Солдаты, таскавшие внутрь котёл, ходили при ней на цыпочках, хотя Фомин был тут же и командовал громче неё. К вечеру в вагоне стоял стол на козлах и пахло уже не сосновой стружкой, а луком.

— Совет у вас тут будет, голубчик, я слыхала, — сказала она мне в дверях. — Советуйтесь. Только за моим столом не курить, бумаги на хлеб не класть, а как я миски понесу — советоваться стоя.

Вечером я шёл к ней со списком и за стенкой вагона, где солдаты сидели вокруг котелка, услышал своих.

— … при нём, говорят, теперь насовсем.

— При картёжнике-то? Он, говорят, с японцем в Дашичао каждое воскресенье сидел. Нас тоже японцу проиграет, одну колоду перетасует.

— А мне хоть при картёжнике, хоть при архиерее, — сказал третий, хриплый и обиженный. — Лишь бы мыться дали. На мне с самой погрузки грязи больше, чем на тендере.

Я обошёл вагон, и замолчали все сразу. Тот, что про колоду, вскочил первым и уставился мне в переносицу. Хриплый поднялся не торопясь и держал руки на отлёте, будто боялся запачкать рубаху ещё сильнее: шея у него была чёрная от копоти, а пот промыл в пыли на лбу светлые дорожки. Молодой солдат, стриженный неровно, лесенкой, сидел поодаль и, когда все встали, прижал ладонь к груди, где под рубахой у него лежало что-то плоское.

— Фамилия? — спросил я хриплого.

— Салов, ваше благородие.

— Мыться где собрался, Салов?

Салов достал из-за пазухи тряпицу и развернул её бережно, будто там лежало жалованье за полгода. Там лежал кусок жёлтого мыла с обколотыми углами.

— Вот, ваше благородие. Ни разу ещё не мылил. Мылить есть чем, а мыться нечем: вода у Марьи Тимофеевны на кашу, а у машиниста на машину. Я к нему сунулся с ведром, так он мне полчаса рассказывал, какая она нежная. А домой писать надо. Как писать, когда шея, как у трубочиста? Дома по почерку учуют.

— Вода у меня на кашу и на чай, голубчик, — сказала Марья Тимофеевна из двери. — Кто её на шею изведёт, тот без каши.

— Фёдор! — позвал я. — Бочка на складе есть?

Бочка нашлась, старая и рассохшаяся. Её поставили за кухонным вагоном. Салов сам принёс от колодца первое ведро, вылил, и вода ушла сквозь щели в землю, как в решето. Петров присел и потрогал мокрый обруч.

— Разбухнет к завтрашнему вечеру. Раньше не удержит, хоть ругай её, хоть нет.

Салов поглядел на тёмное пятно под бочкой и завернул мыло обратно в тряпицу.

— Подождёт, — сказал он про мыло, как про деньги, отданные в рост.

Тот, что за всё время не сказал ни слова, — с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, — снял с пояса белую эмалированную кружку с отбитым краем и вмятиной на боку, налил из котелка и протянул мне.

— Чаю, ваше благородие?

Чай был чёрный, горький и отдавал дымом. Я отпил половину и вернул.

— Ильин! — гаркнул от машины Фомин. — На пост!

— Чаю, господин ефрейтор? — спросил Ильин, не трогаясь с места.

Фомин подошёл, взял кружку, выпил в два глотка, отдал и только тогда повторил «на пост», уже тише. Ильин повесил кружку на пояс и пошёл.

За ужином я начал было рассаживать: Петрова сюда, Белова напротив, Фомина с Крыловым к двери, чтобы выходить, не перелезая через лавку.

— За моим столом, голубчик, рассаживаю я, — сказала Марья Тимофеевна и поставила передо мной миску так, что ложка в ней подпрыгнула. — Старый, двигайся. Фёдор, к окну.

Однажды я так же рассадил за ужином собственную семью: жена у окна, Кира напротив, посуду моет тот, кто доест последним, мусор выносит тот, кто первым встанет. Кира, ей тогда было лет девять, засмеялась и отдала мне честь вилкой. Жена не засмеялась, а года через два ушла от человека, который командовал и дома. Здесь командовать было полезно, и Марья Тимофеевна осадила меня без всякой обиды. Только приказ не говорил мне, кто у этих людей дома и о чём им оттуда пишут.

Когда я вышел из вагона, на ступеньке ждал молодой с неровной стрижкой. Ладонь он держал на груди, на том самом плоском, и краснел так, что видно было даже при фонаре.

— Ваше бла… благородие. Дозвольте. Осипов я. — Он сглотнул. — Мне бы матери ответ… Она мне пишет, а я ей не умею. Вы, говорят, Ерёмину подсказывали, как писать. Так я бы… ежели… — Он покраснел ещё гуще, хотя гуще было некуда.

Письмо Ерёмина, оборванное на полуслове, лежало у меня в нагрудном кармане. «Давай сюда» я чуть не сказал по привычке, тем же голосом, каким за ужином распределял посуду. Только это письмо было Осипова, мать была его, и что ей писать, знал он, а не я.

— Что написать, ты знаешь сам, — сказал я. — А как написать, придумаем вдвоём. Выпадет свободный вечер — приходи сюда, к кухне, с бумагой.

— Слушаюсь. — Осипов ещё постоял, будто не верил, что так просто, потом пошёл к