Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

— Полно молоть чепуху! — рявкнул он, отмахиваясь от слов гонца, точно от назойливого гнуса. — Чужаки... колдуны лесные... Это еще не повод прощать рабам законную дань. Собери мне сотню парней, — обратился он к стоящему вою. — Самых отчаянных головорезов, из тех, что в Царьграде стены ломали. Хельги поведёт. Пусть пойдёт к древлянским погостам, напомнит этим собакам, чьё железо из года в год пьёт их вонючую кровь. А этот их «каменный замок»... Если он и впрямь существует — сожгите до улей. Если нет — жду Хельги обратно с полной казной и мехами. Ступай.

Гонец поспешно поклонился и буквально вывалился из палаты. Свенельд остался стоять у окна, тяжело опершись кулаками о стол. Мысли ворочались в голове, как тяжелые жернова. Каменный город в глухой глуши? Чужаки в масках? Невиданное оружие? Чушь. Древляне рождены рабами Киева, им так и оставаться. Так было при Игоре, так есть и при Ольге, так будет и при Святославе.

Семь дней спустя Полесье встретило карательный отряд удушливым запахом прелой листвы, сырости и близкого пожара.

Сотник Хельги — молодой, но уже смертельно уставший от мирной жизни наемник с волчьим оскалом — сидел на бревенчатом крыльце только что сожжённой избы. Он неторопливо тянул хмельной мёд из резного рога, щурясь на бьющее сквозь кроны солнце, и заворожённо слушал женские крики. Для Хельги эти истошные, полные отчаяния звуки были лучшей музыкой на свете. То была истинная музыка безграничной власти, музыка первобытного страха. Песнь, которая без лишних слов заявляла: ты здесь бог и хозяин, они — пыль под твоими сапогами, и так пребудет вовеки.

Поселение в тридцать дворов, затерянное среди вековых мхов, догорало споро. Сухое дерево трещало, выбрасывая в серое небо клубы жирного черного дыма. Тридцать очагов, тридцать крестьянских семей — всё превращалось в пепел на глазах киевских карателей.

Варяги Свенельда действовали привычно и сноровисто: волокли из амбаров мешки с зерном, сгоняли мычащий скот, со смехом хватали за русые косы молодых девок, срывая с них порты прямо на утоптанной грязи дворов. Дети испуганными зверьками забивались под лавки, под груды хвороста, но их выковыривали оттуда без жалости — хватали за шиворот, за тонкие ручонки, швыряли в общую кучу.

Один старик в разодранной белой рубахе — местный деревенский староста — попытался было выползти на середину двора, что-то хрипя об уговоре с Новым Князем, умоляя пощадить малых ребят. Хельги даже бровью не повёл. Не прерывая глотка, он лениво перевернул меч и коротко, со всего маху опустил тяжелое кованое яблоко рукояти прямо в висок старику.

Мужик сложился пополам мгновенно, издав сухой хруст, словно надломленная сухая ветка. Густая темная кровь тут же толчками повалила из раны, окрашивая седую, свалявшуюся бороду и капая в пыль.

— Заканчивайте возиться, — бросил Хельги, вытирая тыльной стороной ладони усы от липкого меда. — Телеги грузите доверху. Выступаем через час. До темноты нужно выйти к большой дороге.

Варяги весело гоготали, обмениваясь скабрезными шуточными выкриками и смачно шлепая пленниц по оголенным бедрам. Для них это был самый обычный день. Привычная ремесленная работа. Кровавая жатва, которую они собирали по праву сильного.

Спустя час тяжело нагруженная колонна потянулась обратно к тракту. Тележные оси надсадно скрипели под весом добра, кони испуганно прядали ушами от запаха гари, а пьяные дружинники орали похабные скандинавские песни, потрясая окровавленными секирами. Дремучий, мшистый лес медленно смыкался за их спинами, точно пасть огромного, затаившегося зверя.

Первым исчез Олаф.

Он был здоровенным, глуповатым парнем из свежих наемников. Отлучился в придорожные кусты по нужде, зайдя чуть глубже в ельник. Прошла минута, три, пять. Скрип колес продолжался, но Олаф так и не показался на тропе. Хельги натянул поводья жеребца, недовольно оборачиваясь:

— Олаф! А ну поворотись, сукин сын! Засеку!

Ответом ему была абсолютная, звенящая тишина. Лишь где-то далеко, под самым серым небом, хрипло и зловеще каркнул ворон.

— Торир, Бьорн, — процедил сквозь зубы воевода, чувствуя первое, едва заметное раздражение. — Сходите, выведите этого борова за уши. Задерживает сотню.

Двое опытных варягов, придерживая тяжелые круглые щиты, послушно сошли с разъезженной тропы и бесшумно растворились в густом подлеске. Прошло десять минут. Затем пятнадцать. Скрип телег Хельги приказал остановить.

Никто не вернулся.

Музыка войны смолкла в один миг. Песни оборвались на полуслове. Лес вокруг замер, погрузившись в неестественную, пугающую тишину, какая бывает лишь за секунду до страшной бури. Птицы на ветках будто вымерли, даже ветер перестал шевелить лапы вековых елей.

— Эй! — крикнул Хельги, и его зычный голос глухо утонул в дремучих зарослях, словно брошенный в бездонное болото камень. Ни эха, ни ответа.

— Пятерых туда. Оружие к бою, — приказал он, и его пальцы непроизвольно сжались на узде. Пятеро матерых ратников, выставив вперед копья, гуськом ушли в чащу. Хельги отчетливо слышал, как трещали сухие сучья под их подкованными сапогами. Слышал, как они негромко перекликались, проверяя фланги. Слышал, как их грубые голоса удалялись, удалялись, удалялись в глубь леса...

А потом наступило ничто. Полный, мертвенный покой.

Глава 2. Смерть из пустоты.

Глава 2. Смерть из пустоты.

Хельги спешился. Обутый в мягкую кожу сапог, он ступил на влажный мох, чувствуя, как пальцы правой руки сами собой легли на рукоять меча. Кожаная обмотка отчего-то казалась ледяной и неприятно липла к внезапно вспотевшей ладони.

— В круг! — гаркнул он, и в голосе впервые звенящей струной проскочила чужая, непривычная хрипота. — Живее, псы! Щиты наружу! Копья вперед!

Варяги перестраивались неуклюже, нервно толкали друг друга локтями, испуганно озираясь на молчаливые деревья. Кольчужные кольца испуганно звенели, сталкиваясь в тишине. Кто-то из молодых дружинников судорожно крестился — по новому, греческому обряду, как недавно учили попы в Киеве. Кто-то постарше шептал яростные заклятия на норманнском, призывая Одина и Тора.

Телеги с награбленным добром остались брошенными на тропе. Кони дико водили глазами, раздували ноздри и прядали ушами, чуя убойный запах хищника, которого пока не могли разглядеть люди.

И в этот миг упал Стейнр.

Стейнр был легендой киевской дружины — чистокровный нурман, способный в одиночку завалить медведя в берлоге, мужик весом под шесть пудов, с ручищами толщиной в хорошее бревно. Он стоял в первых рядах круговой обороны, намертво вдавив тяжелый дубовый щит в землю и приготовив длинный клинок к удару.

И вдруг — без единого вздоха, без крика, без малейшего предупреждения — великан