Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Смех получился негромким, но настоящим. Шило довольно осклабился и тут же поморщился, когда, разворачиваясь к чайнику, неловко поставил правую ногу. Старая травма никуда не делась, а мороз делал её особенно упрямой. Правое плечо, когда-то разорванное зверем, за месяцы восстановилось лучше, но в сырую погоду тоже тянуло; Шило называл это «личным барометром» и уверял, что знает метель раньше Терна. Клык на такие заявления обычно отвечал, что метель можно предсказать, просто посмотрев вверх. Сегодня он ничего не сказал. Сидел, прислонившись к стене, и время от времени переводил взгляд на входы. Даже здесь, у общего огня, начальник разведки не переставал считать двери.

Это Лекс тоже заметил и не стал просить его расслабиться. После Родиона подобные просьбы звучали бы издевательством. У ног Агафьи растянулся Барс. Зверь занял столько места, что старуха несколько раз пнула его пяткой, требуя подвинуться, но тот лишь вздыхал, перекатывался на другой бок и снова оказывался ровно там же. Лада сидела рядом и расчёсывала пальцами шерсть у него за ухом.

— Бабушка Агафья, а он точно не понимает, что мешает?

— Всё он понимает. Просто наглый.

Барс открыл один янтарный глаз, посмотрел на обеих и демонстративно положил голову Ладе на колени.

— Видишь? — сказала девочка. — Он хороший.

— Одно другому не мешает.

За стенами завыл ветер, и кто-то подбросил в огонь полено. Искры поднялись к своду, на секунду осветив следы старой копоти, балки, сушащиеся ремни, связки трав и оружейные стойки у дальнего прохода. Оружие больше не висело по стенам ради красоты: после сведений Родиона всё исправное находилось там, где его можно было быстро посчитать и выдать. Даже у вечернего костра порядок войны напоминал о себе. Но война пока оставалась за дверями. Из бокового прохода появился Эрвин. Он нёс длинный свёрток, обёрнутый старой холстиной, и шёл осторожнее обычного, словно боялся ударить его о косяк. Несколько стариков сразу оживились.

— Достал всё-таки?

— А куда он денется, — проворчал Эрвин. — Я его ещё в Ингрии дважды латал. Тут третий раз переживёт.

Он сел на низкую скамью, развернул холстину и положил на колени старые гусли. Дерево потемнело от времени, один угол был стянут новой металлической скобой работы Кор-Дума, две струны заметно отличались от остальных. Лекс уже видел инструмент в кладовой, но тогда тот был без половины колков. Оказалось, Эрвин всё лето собирал его понемногу: струну выменял у Зига, дерево для колков подобрал Брун, а Кор-Дум выточил мелкие крепления и ругался, что человеческие музыкальные инструменты специально придуманы так, чтобы ломать дворфу пальцы.

— Сыграй, — попросила Марфа из-за спин.

— Сыграю. Только весёлого не обещаю.

— Мы не на ярмарке.

Эрвин провёл пальцами по струнам. Первый аккорд вышел чуть глухим, второй уже лёг ровно, и разговоры сами собой стихли.

— Эту мой дед пел, — сказал старик. — Когда ещё думал, что домой возвращаются все, кто вышел из ворот.

Он запел негромко, без попытки перекричать ветер. Песня была старой ингрийской — о дружиннике, идущем домой после сечи, о разбитом щите и дороге, которая заканчивается раньше родного порога. Эрвин спел только одну строфу:

«Над северной кручей туман поутру,

Щит битый несут, а хозяина — нет.

Кто вышел на бой, тот остался в строю,

Пока его имя хранит белый свет».

Дальше мелодию подхватили без слов. Айрин тихо вошла вторым голосом, и у Лекса внутри что-то сжалось: не от печали самой песни, а от того, как легко люди узнавали в ней собственных мёртвых. Егоров и Пахомов камень у стены. Малой. Степан. Те, кого Лекс знал только по спискам после освобождения полей. Те, чьи имена Айрин всё ещё хранила в отдельной тетради, потому что общий список погибших за этот год давно перестал помещаться на одном листе. Когда струны стихли, никто не спешил говорить. Кор-Дум первым нарушил молчание.

— Хорошая. У нас такие тоже есть. Только обычно в середине кто-нибудь обязательно спорит, чей прадед лучше держал перевал.

— Спой дворфийскую, — попросил Гринька.

— Я кузнец, а не певец.

— Это отговорка, — заметил Зураб.

Кор-Дум посмотрел на него с подозрением.

— Ты сегодня смелый.

— Ты сегодня без молота.

Снова засмеялись, и напряжение отступило на шаг. Кор-Дум покрутил бороду, но петь всё равно отказался.

— Лучше расскажу. Раз уж молодёжь сидит и думает, что мастерами рождаются.

Он подвинулся ближе к огню.

— У нас есть Пир Перемены. Когда дворфу исполняется пятьдесят, он на год уходит из клана. Без отцовской кузницы, без старших за спиной. Должен пожить среди других, поработать чужим инструментом, выучить хотя бы одно ремесло или приём, который дома делают иначе, и вернуться с вещью, сделанной своими руками. Не с купленной. Не с украденной. Своей.

— Пятьдесят — и ещё молодёжь? — спросил Тимон.

— Совсем дитя, — невозмутимо ответил Кор-Дум. — Борода только начинает понимать, куда расти.

Лекс краем глаза увидел, как Демид потрогал собственный подбородок, будто прикидывал перспективы.

— Я тогда ушёл в долины, — продолжил Кор-Дум. — Думал, потеряю год, научусь у людей какому-нибудь фокусу и вернусь. В первой же кузнице мне показали на дверь: чужой. Во второй предложили таскать уголь и не лезть к горну. А в третьей мастер спросил не имя клана, а умею ли держать клещи.

Зураб перестал править топор. Кор-Дум заметил, но не отвёл взгляда.

— Мастера звали Ратибор.

Вокруг огня стало тише.

— Мой отец, — произнёс Зураб.

— Твой.

Кор-Дум потёр большим пальцем старый рубец на ладони.

— Он был первым человеком, который сказал мне: «Если пришёл доказывать, что дворфы лучшие кузнецы, доказывай работой. Языком сталь не вытянешь». Я чуть не ушёл от злости. Потом остался. Год проработал у него и вернулся домой с клинком, который мы ковали вместе.

— Он любил эту историю, — сказал Зураб. — Только у него ты был «молодой дворф, который три дня не мог правильно нагреть заготовку».

Кор-Дум нахмурился.

— Два.

— Три.

— На третий я уже всё понял.

— На третий он просто перестал тебе подсказывать.

Они посмотрели друг на друга, и в этом коротком споре было больше тепла, чем в любом утешении. Лекс не вмешивался. Он помнил деревянную куклу Любава, которую Зураб носил с собой, помнил, сколько раз тот говорил о погибших как о долге, но почти никогда — как о людях. Сейчас имя отца