Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

одной руке прямой серый клинок, а в другой — старую тетрадь.

За ней на платформе появился Зураб. Живой, целый, но настолько уставший, что даже Кор-Дум сначала посмотрел на него, а уже потом на меч.

— Я говорил, короткий выход.

— Он и был короткий, — ответил Зураб.

Дроид мигнул.

— Рекомендован период покоя.

— Предатель.

Айрин закрыла дверь.

— Мы нашли человека.

После этих слов шутки закончились.

Она рассказала не всё сразу: сначала назвала имя, потом дом Белого Волка, а уже следом — дневник, меч, грибы и последние записи Эйнара.

Лекс слушал, не перебивая.

Грым сначала смотрел на клинок, потом перестал.

Кор-Дум взял тетрадь только после того, как Айрин сама протянула её ему, пролистал страницы, задержался на рисунках и вернул.

— Значит, форма совпадает.

— Похожа, — сказал Зураб. — И запись совпадает.

Кор-Дум протянул сыну руку.

— Меч.

Грым подал клинок отцу.

Дворф взял его обеими руками, проверил баланс, провёл пальцем по округлой грани, потом достал найденный на промышленном входе абразивный брусок.

Айрин напряглась.

— Ты сейчас будешь точить?

— Сейчас буду смотреть.

— Разница?

— Большая.

Он провёл бруском по самому основанию клинка, там, где будущая кромка почти не участвовала бы в ударе. Один короткий проход.

На серой поверхности появилась тонкая светлая черта.

Кор-Дум остановился, провёл ногтем по светлой черте и ещё раз посмотрел на металл.

— Слой не отслаивается.

Зураб кивнул, принимая поправку.

— Я тоже не видел покрытия.

— Это не значит, что его нет глубже.

— Не значит.

Грым наклонился ближе.

— И?

Кор-Дум выдержал вопрос сына.

— И мы не гадаем.

— Но точить можно?

Кор-Дум снова взял брусок, теперь снял совсем немного материала по краю у гарды. Металл уходил медленно, ровной серой пылью.

— Кромку сформировать можно, — сказал он. — Что будет после первого серьёзного удара — не знаю. Может держать лучше стали. Может выкрошиться. Может оказаться мягче, чем выглядит.

Айрин спросила:

— Ты возьмёшься?

Кор-Дум протянул руку за клинком.

— Возьмусь.

Слово прозвучало проще, чем ей хотелось, и поэтому сильнее.

— Но медленно. Вручную. Никаких древних станков. И сначала сделаю короткий участок, проверю, как держится край.

Зураб усмехнулся с лежанки.

— Я же говорил.

— Ты говорил показать мне.

— Смысл тот же.

— Нет.

— Началось, — сказал Грым.

Кор-Дум сел у стола, положил клинок на сложенную подкладку из собственной рабочей сумки и начал с основания.

Он не колдовал и не угадывал устройство Древних — просто работал: короткий проход бруском, проверка, ещё один проход.

Грым тут же устроился напротив и начал следить за углом.

— Не так близко, — сказал отец.

— Я вижу.

— Поэтому отодвинься.

Айрин несколько секунд смотрела на них, потом положила дневник на стол.

Лекс тихо спросил:

— Хочешь рассказать?

— Не здесь.

Она сама удивилась, насколько легко получилось сказать это.

Это был не отказ, а выбор места.

* * *

Айрин оставила Кор-Дума и Грыма над клинком. Зураб уже лежал, вытянув повреждённую ногу, а дроид снова следил за его состоянием.

Обычная жизнь, если забыть, что за дверью лежал мёртвый город.

Айрин поймала взгляд Лекса.

— Пойдём? — тихо спросила она.

— Куда?

— Никуда далеко. В санитарную комнату.

Он поднял бровь.

— Звучит романтично.

— Тогда оставайся.

— Уже иду.

Айрин покачала головой, но уголок рта дрогнул.

Они прошли за перегородку. Дверь санитарного модуля не закрывалась до конца, но хотя бы отделяла их от голосов Грыма и Кор-Дума.

Айрин открыла воду, несколько секунд смотрела на прозрачную струю и намочила руки, пока Лекс стоял рядом, не задавая вопросов.

Потёрла пальцы, хотя на них не было грязи.

— Я боялась, что забуду язык, — сказала она.

Смысл дошёл до Лекса не сразу.

— Ингрийский?

— Да. Когда увидела записи, сначала даже не открыла. Просто смотрела на буквы. Думала: а если не смогу прочесть?

— Смогла.

— Смогла.

Она закрыла воду.

На запястьях проступили серебристые линии родовых меток. Айрин провела по ним мокрой ладонью.

— Знаешь, что самое глупое?

— Нет.

— Я столько лет боялась забыть лица. Потом поняла, что лица всё равно меняются в памяти. Мать иногда вспоминается молодой, иногда такой, какой была в последний день. Отец — то в доспехах, то за столом. А некоторые вещи не меняются вообще. Как бабушка произносила имена. Как писали букву «р». Как у нас ругались, если хлеб резали не тем ножом.

Лекс прислонился левым плечом к стене.

— Почему не рассказывала раньше?

Айрин посмотрела на него. Лекс спросил спокойно, без нажима.

— А зачем?

Он чуть пожал плечами.

— Не знаю.

— Вот и я не знала. Про отца и мать рассказала, потому что ты увидел метки и спросил. Про Ингрию — потому что тогда это было частью ответа. А всё остальное… — она провела пальцем по мокрому краю чаши. — Я не хотела превращаться в историю, которую всем интересно слушать.

Лекс нахмурился.

— Я так делал?

— Нет.

Она ответила сразу.

— Поэтому сейчас и рассказываю.

Он опустил взгляд.

Несколько секунд Айрин слышала только воду, оставшуюся в трубах.

— Я иногда не понимаю, когда надо спрашивать, а когда молчать, — сказал Лекс.

— Это заметно.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он усмехнулся.

Айрин посмотрела на его правую руку.

— Плечо?

— Когда поднимаю руку — болит. Если не трогать — терпимо.

— А голова?

— Тоже терпимо.

— Это слово у вас на Земле означало «всё хорошо»?

— Чаще «не хочу обсуждать».

— Я так и думала.

Она вытерла руки о край рубахи и села на низкий выступ возле стены.

Лекс остался стоять.

— Сядь, — сказала Айрин.

— Я нормально.

Айрин посмотрела на него так, что Лекс всё-таки сел.

— Учишься, — сказала она.

— Медленно.

— Зато без крови.

Они немного помолчали; Айрин не собиралась рассказывать дальше, но всё-таки заговорила.

— У меня был брат.

Лекс повернул голову.

Она смотрела перед собой.

— Эйрик. Он умер от болезни ещё ребёнком.

Имя отозвалось внутри неожиданно тяжело. Айрин давно не произносила его вслух.

— Я редко о нём говорю. Иногда мне кажется, что помню его хуже, чем должна. И каждый раз злюсь на себя за это.

Она коротко усмехнулась.

— Хорошая сестра.

— Память не спрашивает, что ей сохранять,