Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- вышло постановление, и пленным стали давать больше, - но ему это не помогло, потому что он не ел, а сидел.

Я говорил об этом с начальником лагеря дважды.

Во второй раз он мне ответил так:

- Товарищ младший лейтенант, я ему могу приказать выйти на воздух. Он выйдет, встанет у стены и будет стоять и думать про свои объекты. Вы этого хотите?

Четвёртого декабря в Бобруйске погиб человек.

Телеграмму мне принесли в лагерь, прямо в комнату, в одиннадцать утра, и это было нарушение всех порядков, но дежурный лейтенант решил, что случай того стоит.

Я прочёл её при Хальме.

«4.12. Бобруйск, при разборе руин водонапорной станции обнаружен заряд. При попытке извлечения взрыв. Погиб мл. сержант Кулеш В. П. Работы приостановлены. Астахов».

Я положил телеграмму на стол.

Хальм поглядел на меня.

- Что случилось?

- Бобруйск, водонапорная станция, - отозвался я. - Погиб сапёр.

Хальм отложил карандаш.

И встал.

Он в первый раз за десять месяцев встал не для того, чтобы пройтись по комнате, а просто потому, что не мог сидеть.

- Какого числа?

- Вчера. Четвёртого декабря.

Он подошёл к печке и постоял к ней спиной.

- Товарищ младший лейтенант, водонапорная станция в Бобруйске - это объект семьдесят один.

Я взял список.

Объект семьдесят один действительно числился за Бобруйском, и против него в моей описи стояла пометка: «помнит приблизительно, привязка неточная, требует уточнения на месте».

Мы возились с ним в июле и в сентябре и оба раза бросили.

- Хальм, а вы что про него помните?

Он повернулся.

- Я помню, что ставил там два заряда и что второй ставил не по своему правилу, - выговорил он. - Это был апрель сорок четвёртого. Уже по инструкции из Бреслау.

Он подошёл к столу и сел.

- И я не помню, куда.

***

Санкцию на вывоз пробивали двенадцать дней.

Астахов подписал ходатайство шестого декабря, и дальше оно пошло: округ, управление по делам военнопленных, конвойные войска, и в каждой инстанции сидел человек, которому этот вывоз был совершенно не нужен.

Помог Крутов.

Как именно - я не знаю до сих пор, и он мне не сказал.

Шестнадцатого декабря пришло разрешение: вывоз военнопленного Хальма Э. И. на объект в г. Бобруйск сроком на трое суток, с конвоем в составе четырёх человек, с личной ответственностью сопровождающего офицера.

Сопровождающим офицером был я.

Выехали восемнадцатого, в шесть утра, на двух машинах: полуторка с конвоем и наш ГАЗ-64, в котором ехали я, Хальм и старший конвоя.

Мороз стоял градусов в восемнадцать.

Хальму выдали ватник, ватные штаны и шапку, и в этом он стал похож на всех остальных, и вот это меня почему-то задело сильнее всего.

За воротами лагеря он повернул голову к окну.

И не отворачивался восемьдесят километров.

Я за эти восемьдесят километров не сказал ни слова, и старший конвоя, сержант по фамилии Мазур, тоже молчал, потому что понимал.

Человек три года видел прямоугольник неба над плацем и комнату три на четыре.

А сейчас за окном шло поле, лес, деревня, снова поле, трактор у обочины, бабы с вязанками, мальчишки на санках, и всё это было обыкновенное, и всё это было то, из-за чего он там сидел.

Заговорил он километре на девяностом.

- Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос не по делу.

- Спрашивайте ваш вопрос.

Он показал в окно.

- Почему поля не пашут?

Я поглядел.

Мы шли вдоль большого поля, гектаров на семьдесят, заросшего бурьяном по пояс, и бурьян стоял из-под снега, чёрный и ломкий.

- Потому что оно минировано, - ответил я.

Хальм молчал секунд десять.

- Это моё?

- Не знаю, - признал я. - Тут работала не только ваша часть. Тут в сорок четвёртом ставили и отходящие, и по инструкции, и просто бросали.

Он отвернулся к окну.

- Сколько таких полей в Белоруссии?

Я подумал, говорить ли ему цифру.

И сказал.

- На первое ноября сорок седьмого года - триста шестьдесят тысяч гектаров, по которым не закончено разминирование.

Хальм не отвечал долго.

- Я имею просьбу, - выговорил он наконец. - Не называйте мне больше таких цифр.

- Почему не называть?

Он поглядел на меня.

- Потому что я их запоминаю, - признал он. - А ночью я считаю. И если я стану считать это, я перестану считать объекты.

***

Бобруйск встретил нас так, как встречали в сорок седьмом году все города по этой линии.

Центр - руины, разобранные на кирпич. Окраины - бараки, землянки и новые щитовые дома. По улицам - колонны пленных на работах, наши в шинелях без погон, бабы с санками.

Водонапорная станция стояла на Березинском спуске, у реки.

Точнее, стояло от неё полтора этажа.

Немцы взорвали её при отходе в июне сорок четвёртого, и с тех пор она лежала, и только осенью сорок седьмого город взялся её разбирать, чтобы поставить на том же фундаменте новую.

Разбирали руками, бригадой из двадцати двух человек.

Четвёртого декабря бригадир наткнулся на кладку, которая показалась ему подозрительной, и вызвал сапёров. Приехала группа из городского отряда, младший сержант Кулеш полез, простучал, снял три кирпича.

Дальше по акту.

Я поехал на место в тот же вечер, без Хальма.

Воронка была в углу подвала. Работали там уже наши: расчистили, оцепили, поставили часового.

Командир отряда, капитан Жук, показал мне то, что собрали.

- Вот, товарищ младший лейтенант. Это вам.

На брезенте лежал кусок жести - часть корпуса - и обрывок провода.

Я поглядел.

- Товарищ капитан, а что он снял, перед тем как рвануло?

- Три кирпича снял.

- С какого края?

Жук поглядел на меня.

- Не знаю, - ответил он. - Он в подвале один был, а второй наверху стоял и не видел.

***

Кулеша Владимира Петровича похоронили шестого декабря.

Двадцать три года. Призван в сорок четвёртом, войну кончил в Восточной Пруссии, остался на сверхсрочную, второй год в городском отряде.

Жена и дочь одиннадцати месяцев.

Я к ней не пошёл.

Не пошёл потому, что за четыре года выучил одно правило: к вдове идёт тот, кто с ним работал, а не тот, кто приехал разбираться. Приезжий разбираться для вдовы хуже всего, потому что от него она ждёт объяснения, а объяснение ей не поможет.

Но Жук про неё рассказал, и лучше бы не рассказывал.

- Она у нас в отряде