Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

что он просидел там всё время, пока я был внутри.

- Есть там что? - окликнул он.

- Есть там, товарищ капитан, и много.

Я сел рядом и стал переписывать надпись в книжку - по буквам, с наклоном, со всеми нажимами, как переписывал четыре года назад немецкие надписи на стенах погребов.

Сизых заглянул через плечо.

- По-русски написано.

- По-русски.

- И что это значит?

Я дописал последнюю строку и поставил дату.

- Это значит, что он с нами разговаривает, товарищ капитан.

Сизых бросил папиросу и растёр сапогом.

- Товарищ младший лейтенант, а я вам скажу, что это значит, - не согласился он. - Это значит, что он нас считает за людей, с которыми можно разговаривать.

Он поглядел на трубу.

- И вот это мне поперёк всего.

Я поглядел на него.

И понял, что кадровый капитан Сизых, сорока пяти лет, с двумя ранениями, только что сформулировал точнее меня.

Потому что за полгода я успел привыкнуть к тому, что Хальм со мной разговаривает.

А этот делал то же самое - и разница между ними была только в том, что Хальм сидел в комнате три на четыре и отдавал объекты, а этот ходил по деревням, чинил старухам колодезные срубы и ставил вторые заряды на тех, кто придёт снимать первые.

- Товарищ капитан, вы правы, - признал я. - Только я вам скажу, чем это для нас плохо.

- Чем?

- Тем, что с человеком, который разговаривает, начинаешь разговаривать в ответ, - я закрыл книжку. - И тогда ты про него думаешь. А он на это и рассчитывает.

Сизых поглядел на меня.

- Вы про себя сейчас сказали?

- Про себя, товарищ капитан, - ответил я и сделал паузу. - Про себя...

***

В Минск я вернулся четвёртого сентября и в тот же день положил Астахову на стол сводку по четырём деревням.

Восемнадцать закладок.

Семнадцать разряженных и одна снаряжённая, с подпором в полтора килограмма на детонирующем шнуре, поставленная летом сорок седьмого года - то есть тогда, когда я сидел в гомельском архиве и вёл пальцем по спискам.

Астахов прочёл сводку два раза.

Потом снял очки и долго тёр переносицу.

- Ковалёв, а вы понимаете, что мне с этим делать нечего?

- Понимаю, товарищ полковник, и давно.

- Вряд ли, - он надел очки. - Я не могу писать в Москву, что по четырём областям ходит человек и ставит мины на наши выездные группы. Вы соображаете, что тогда будет?

- Соображаю. Встанут работы по всей республике.

- Встанут работы, - подтвердил он. - По всей республике. Каждый командир группы будет ждать подпора под каждой находкой, и вместо трёх объектов в день мы будем делать один.

Он положил сводку в папку.

- И он этого и добивается. Ему для этого хватило одной закладки.

Я стоял и молчал.

- Поэтому пишем так, - распорядился Астахов, придвигая бланк. - «При обследовании обнаружены устройства кустарного изготовления периода оккупации». Всё.

- Товарищ полковник, а восемнадцатая?

Он поглядел на меня поверх очков.

- А восемнадцатую, Ковалёв, вы мне сейчас датируете сорок четвёртым годом, - отрезал он. - Устно. Мне. И я это запомню и буду с этим жить.

Он стал писать.

- А по существу будете работать вы и ваш подполковник. Тихо, вдвоём, без бумаги.

Он поднял голову.

- И вот что. Дёрн над свежей закладкой вы видели сами?

- Сам видел, товарищ полковник. Два месяца, не больше.

Астахов отложил перо.

- Тогда торопитесь, - подытожил он. - Потому что он их ставит быстрее, чем мы их находим.

***

Вечером я разложил карту и поставил на ней восемнадцать точек.

Красный Берег - восемь. Заполье - шесть. Хотимля - ноль. Крутой Лог - три плюс одна.

И поглядел на оставшиеся три названия из списка: Ольховатка, Батогово, Гнилицы.

Ольховатка и Батогово стояли в плане на сентябрь, по остаточному.

А в Гнилицы я должен был ехать сам.

Я взял линейку и померил.

От Крутого Лога до Гнилиц по прямой выходило восемьдесят два километра.

Восемьдесят два километра - это два дня пешком, день на попутных и четыре часа поездом с пересадкой.

Он был там два месяца назад.

Он и сейчас мог быть где-то в этом круге.

Я обвёл круг карандашом и долго на него глядел.

Внутри круга помещалось, по самому грубому счёту, около четырёхсот населённых пунктов.

Глава 10

В Гнилицы я приехал шестого октября сорок седьмого года.

И первое, что я понял, выйдя на околицу, - я тут был.

Двадцать девятого июля сорок третьего года, четыре года и два месяца назад, отделение старшины Панкратова прошло эту деревню насквозь, снимая по дороге немецкие натяжные, и я тогда стоял вот на этом самом месте, у поворота к колодцу, и орал на мальчишку лет восьми, который залез на колодезный сруб и оттуда глядел, как мы работаем.

Я его тогда согнал.

Согнал грубо, с матом, и мальчишка убежал, а я ещё полчаса не мог успокоиться, потому что за час до этого в соседней деревне на такой же натяжной подорвалась женщина.

Я стоял у поворота и вспоминал этого мальчишку.

Восемь лет в сорок третьем.

Одиннадцать в сорок шестом.

Нет, не он.

Витьке Соломину было четырнадцать, значит, в сорок третьем ему было десять, и на сруб он не лазил, а если и лазил, то не при мне.

Я это пересчитал трижды, стоя на дороге с вещмешком.

И только потом сообразил, зачем я это считаю.

Я считал, потому что мне очень не хотелось, чтобы это был тот самый мальчишка.

Деревня была дворов на двадцать шесть.

Половина изб новых, из свежего, ещё не потемневшего леса - их ставили в сорок пятом и сорок шестом, взамен сожжённых. Половина старых, тех, что уцелели.

Председателем сельсовета был мужик по фамилии Ходырев, лет пятидесяти, без левой руки по локоть.

Он прочёл моё предписание, вернул и поглядел на меня без всякой приветливости.

- Опять по минам?

- По минам, Фёдор Игнатьевич, опять по ним.

- А чего ж вы в сорок шестом не приехали, когда мальчонку убило?

Я эту фразу ждал.

Я её ждал всю дорогу от Брянска и придумал на неё четыре ответа, и все четыре были плохие.

- Приезжали, - ответил я. - В марте сорок шестого была экспертиза,