Читать книгу - "Фармазон - Дмитрий Шимохин"

Через пять минут мы обосновались в сарае. Морось прекратилась, но холодный ветер всё еще гулял по подворотням.

Поставил бидоны на перевернутую колоду, вытащил из мешка Спицы пустой зелено-мутный полуштоф из-под казенной водки и закатал рукава рубахи. Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи.

— Смотрите внимательно и запоминайте, — негромко произнес я, открывая жестянку с аптечным бензином. В нос тут же шибанул едкий, летучий запах. — Сейчас я вам покажу фокус, от которого у любого околоточного волосы на заднице поседеют.

С этими словами я аккуратно влил в стеклянное горлышко бензин, заполнив бутылку примерно на треть.

— Это бензин, — пояснил я, ловя завороженные взгляды пацанов. — Он нужен для вспышки.

Следом я открыл второй бидон и долил в полуштоф керосин.

— А это керосин. Он загорится не так быстро, зато горит долго и жарко. Смешиваем их — и выйдет очень опасная хрень. Загорится — просто так не потушишь.

Взяв подходящий чопик, я обернул его парой слоев ветоши и с силой, вкручивающим движением вогнал ее в горлышко, забив так плотно, чтобы жидкость не сочилась. Это было правило, написанное кровью многих поколений уличных бойцов: если прольешь горючее на руки перед броском, — сгоришь сам.

Затем оторвал от старой холщовой тряпки длинную узкую полосу. Щедро вымочил её в керосине и туго обмотал вокруг горлышка под самой пробкой. Вытащил из кулька Упыря десяток спичек, сложил их ровным пучком, головка к головке, приложил к пропитанной тряпке и намертво примотал суровой ниткой.

Получившийся снаряд выглядел неказисто, но я-то знал, какая разрушительная сила таится в этой конструкции.

Наконец, я поднял готовый коктейль за горлышко, демонстрируя его своей ударной группе.

— Дело опасное, но простое до безобразия, парни. Берешь бутылку в рабочую руку. В левой держишь спичечный коробок. Чиркаешь шершавой стороной прямо по этому пучку. Фосфор тут же вспыхивает, от него моментально загорается тряпка. И сразу, со всей дури, швыряешь этот гостинец.

Парни насупились. Обведя взглядом их притихшие лица, я продолжил:

— Как только стекло бьется, жижа разлетается в стороны и вспыхивает от горящей тряпки. Потушить эту дрянь водой — дохлый номер, она будет гореть прямо поверх лужи. Только песком засыпать, но пока барыги сообразят, что к чему, от их товара останутся только угли. Вопросы есть?

— Жуткая штука, Пришлый… — сглотнув, пробормотал Спица, не отрывая взгляда от бутылки. — А если она в руке рванет?

— Если клювом щелкать не будешь, не рванет, — жестко отрезал я.

— Сеня, — прищурился Кот. А если бутылка не разобьется? Просто звякнет, отскочит на тротуар и там сгорит. Внутрь-то огонь не попадет.

Вопрос был абсолютно резонный.

— Верно мыслишь. Поэтому работаем парами. Применим тактику двойного удара. Первый берет камень. Размахивается от плеча, и садит камнем прямо по центру витрины. Бьет стекло в крошку. И ровно в эту же секунду, след в след, не давая никому опомниться, второй швыряет горящую бутылку прямо в образовавшуюся дыру. Она, само собой, разобьется уже внутри помещения.

Парни сурово закивали, переваривая механику атаки. В их глазах загорелся хищный азарт.

— Раз всё готово, тянуть не будем, — жестко подытожил я. — Сегодня Амалии и пустим красного петуха. Атакуем только одну точку. Самую козырную, самую богатую её лавку на Невском. Нам нужен максимальный шок, чтобы дошло до всех, это не шутки.

Я обвел стаю тяжелым взглядом, убеждаясь, что каждый понимает меру риска.

— Отход — мгновенный. Никаких остановок поглазеть на пожар. Разбили, кинули — и сразу врассыпную. Уходим только через проходные дворы и подворотни.

Закончив инструктаж, мы вернулись на чердак. И переоделись в откровенное рванье. Пусть легавые потом сбиваются с ног, выискивая по притонам оборванцев.

Надвинув картузы по самые брови, мы приготовили темные платки — натянуть на лица прямо перед броском, чтобы не засветить физиономии.

Бережно спрятав бутылки с горючим под полами курток, мы гуськом спустились по черной лестнице.

Нас ждал Невский проспект и немка Амалия.

Глава 4

Глава 4

Мы шли в сторону Невского проспекта, а на Петербург уже начали опускаться густые, чернильные сумерки. Ветер заметно похолодел, пробирая сквозь вонючее рванье, в которое мы снова облачились ради маскировки. Под ногами чавкала грязная слякоть пополам с первым робким снегом вперемешку с пожухлой, ржавой листвой, которую дворники еще не успели смести с тротуаров. Поздняя осень брала свое, превращая город в промозглую, серую декорацию.

На перекрестках уже вовсю шипели рожки газовых фонарей. Мимо нас со звоном колокольчиков и тяжелым стуком копыт прогромыхала вечерняя конка, битком набитая уставшим за день людом. Из приоткрытых дверей многочисленных кабаков и трактиров вырывался желтый свет, густой запах жареного мяса и гул пьяных голосов.

Жизнь здесь била ключом. Навстречу нам попадались спешащие домой мастеровые с котомками, стайки смеющихся модисток, а иногда и господа в дорогих бобровых воротниках, брезгливо обходящие лужи.

Мы старались не отсвечивать, двигаясь тенями вдоль стен. Я шел налегке, чуть впереди, цепким взглядом сканируя улицу. Пацаны сутулились больше обычного. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга.

Я жестом велел им свернуть в узкий, темный проходной двор, уводящий в глубь квартала. Нам нужно было срезать путь и окончательно подготовиться, перед тем как вынырнуть на сверкающий огнями Невский проспект, к главной лавке Амалии.

В проходном дворе было тихо и сыро. Я остановился, дожидаясь, пока пацаны подтянутся, и рефлекторно провел рукой по груди. Под жилеткой, в новенькой кобуре, тяжело покоился револьвер. В правом кармане куртки лежал стилет.

— Сеня… — Голос Шмыги предательски дрогнул. — А может, ну его? Пожар — дело страшное…

— Спужался? — нахмурился Васян, нависая над ним.

— Да не, я че, я ниче… — Шмыга шмыгнул носом, озираясь. — Просто я помню, как на Песках бараки зимой горели. Ночью занялось. Люди голышом на мороз выскакивали, кто в чем спал. Бабы выли… И вот стоишь и думаешь: то ли в огне сгореть, то ли в сугробе голым насмерть замерзнуть. Страшно это, Сеня.

Упырь, хмуро поддакнул из темноты:

— Прав он. Бывало, целые улицы выгорали. Огонь — он дурной, никого не жалеет.

В подворотне повисла тяжелая пауза. Пацаны мялись.

— А как по-другому, Шмыга? — Я заговорил негромко, но так, чтобы каждое слово вбивалось как гвоздь. — Убивать ее пойти? Так мы не мясники и не душегубы. Она хоть и гнилая, а смерти не заслужила.