Читать книгу - "Фармазон - Дмитрий Шимохин"

уже скинувший пальто и закатавший рукава белоснежной рубашки, аккуратно снимал бинты с ноги Сивого. Сам здоровяк выглядел не в пример лучше прежнего.

Доктор, внимательно осмотрев заживающую рану, удовлетворенно кивнул самому себе.

— Ну-с, молодой человек, — произнес он, обращаясь к Сивому. — Поздравляю.

Потом отошел к умывальнику, пустил воду из медного краника и принялся тщательно намыливать руки.

— Мои услуги здесь больше не требуются, — сообщил он мне, вытирая ладони жестким вафельным полотенцем. — Гниение остановилось, ткани чистые. Организм молодой, сильный. Неделя, может, две — и все заживет как на собаке. Перевязки теперь сможет делать любой фельдшер или сиделка, сложного там ничего нет. Пока не вставать, поберечься, а через пару дней уже можно аккуратно ходить. Не бегать, не дергать рану, а аккуратно и медленно ходить.

— Спасибо, доктор, — искренне ответил я.

Сивый облегченно выдохнул и откинулся на подушки.

Зембицкий небрежно бросил полотенце на спинку стула. Его лицо вдруг потеряло благодушное врачебное выражение, став жестким и собранным. Он бросил на меня многозначительный, тяжелый взгляд и заметно понизил голос:

— Есть серьезный разговор касательно вашего… другого пациента. Я все выяснил по вашему вопросу, — глухо произнес он. — Свести арестанта в могилу по бумагам дело, в принципе, осуществимое.

Он повернул голову и впился в меня цепким взглядом.

— Но риск. Это будет стоить дорого. Очень дорого. Не меньше двухсот рублей.

Цифра повисла в стылом воздухе. Дорого, чудовищно дорого!

Но не дороже денег.

Молча, с ледяным спокойствием, я сунул руку во внутренний карман. Вытащив купюры, отсчитал пятьдесят рублей.

— Это за беспокойство и хлопоты. Остальное, как дело будет сделано, — ровно произнес я.

Я видел, как шаблон в голове Зембицкого затрещал по швам. Его пальцы машинально сжались на купюрах. Нечасто можно видеть, как оборванец так легко расстается с деньгами.

— В тифозном бараке у меня на примете есть один подходящий безнадежный бродяга, — заговорил Зембицкий, немного придя в себя. — Холерный. Недолго ему осталось, день–два от силы. И рожа у него тоже вся такая… оспенная, рябая. Да и комплекция схожая, исхудал сильно.

Доктор замолчал, а потом продолжил:

— Как только он отдаст богу душу, я перевешу скорбные листы на койках. Бродяга по бумагам станет Рябым. А вашего настоящего Рябого я накачаю лауданумом до полного беспамятства. Пульс упадет, дыхание станет незаметным. После этого его переведут в мертвецкую.

Звучало как идеальный план. Но в таких делах всегда есть «но».

— Но есть загвоздка. В мертвецкой моя власть заканчивается, и никто не сможет помочь. Вывезти живого человека с территории больницы через полицейский кордон я не смогу. Как вы будете вытаскивать его из мертвецкой — решайте сами. И имейте в виду — у вас есть три дня, не больше.

Доктор коротко кивнул мне на прощание, накинул пальто и, захватив саквояж, тяжело ступая, пошел прочь, оставив меня один на один с этой задачей.

Три дня. Полицейский кордон. Мертвецкая.

Глава 3

Глава 3

Задача казалась нерешаемой, но время пошло, и часики тикали.

Покосившись на Сивого он сидел и потирал ногу, вид уже имел здоровый и как мне показался он даже прибавил в весе.

— Поправляйся, брат, — негромко сказал я, подходя к койке. — Копи силы, как доктор велел. Нам твои пудовые кулаки еще ой как пригодятся.

Сивый искренне улыбнулся и благодарно кивнул.

В раздумьях я вышел в коридор.

Первое, что пришло мне в голову — уточнить у Пелагеи, говорила ли она с тем чиновником, что обещал помочь, и сколько он заломил за вызволение ейного хахаля.

У Вари к сожалению спрашивать бесполезно, они давно уж не общаются, а Пелагея и работу могла сменить

Обмозговав тему, я двинулся на кухню, где оставил пацанов. Парни сидели за длинным столом, уплетая горячее. Ложки так и мелькали. Выцепил взглядом Шмыгу — он как раз дожевывал краюху серого хлеба.

— Поди-ка сюда, на два слова, — позвал я.

Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.

— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь — там она или на работе. Если там — пусть меня дождется. Если ее нет — вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.

— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.

Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.

Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.

— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.

— Понял. Молодец. Иди, доедай.

Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.

Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.

Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.

Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.

Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.

— Пелагея! — окликнул я, перекрывая шум ветра и плеск воды.

Она вздрогнула, выронила рубаху в