Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

она почерпнула, что зародыш для матери – вовсе не дар свыше, а как раз наоборот. Это посторонний вирус, неизвестный захватчик, который приносит с собой тошноту, рвоту, сонливость и необъяснимые перепады настроения. Ее же захватчик принес предложение «взять академический отпуск» и ряд добрых напутствий вроде: «Девушкам следовало бы понимать, как беречь и ценить себя».

Вернувшись в общежитие, Чжоу Вэй превратила все эти побочные эффекты в гирлянду из ветряных колокольчиков и подвесила ее над головой под самым потолком. Стоило подуть ветру, как колокольчики начинали раскачиваться, отзываясь мелодичным эхом. Она пыталась погрузиться в медитацию, сделав вид, будто бы слышит в перезвоне небесное откровение или скрытый смысл, но в итоге звук всегда превращался в заливистый детский смех, звонкий, как серебряный колокольчик (эту классическую аллегорию она позаимствовала из книжки для детей). Когда Чэнь Чэнь и Чжоу Юань подошли к ней, перезвон разносился по всей комнате. Первая подозреваемая, Чэнь Чэнь, прижала ее в углу.

– Я никому не говорила! – Она крепко вцепилась в руку Чжоу Вэй, будто утопающая. – Это правда не я.

Вторая подозреваемая решила действовать на опережение и задала первой встречный вопрос:

– Ты же не думаешь, что это я проболталась? – Не дожидаясь ответа, она ушла со словами: – В любом случае я не виновата. Веришь ты мне или нет, решать тебе.

Расследование зашло в тупик из-за недостатка дополнительных доказательств. Даже потерпевшая больше не хотела докапываться до правды, а потому наспех закрыла дело, которое так и осталось висеть под потолком их десятиметровой комнаты в общежитии вместе с колокольчиками. Проходящие мимо втягивали шеи, опасаясь удариться об него головой. Только единственная непричастная к делу персона, Ли Линьлинь, как и прежде, с важным видом ходила туда-сюда, и звонкий цокот ее шпилек удивительно гармонично сочетался с перезвоном колокольчиков, порождая радостный инструментальный дуэт. Публика единодушно молчала, чужие голоса мало-помалу стихли в комнате, словно находящийся на грани исчезновения редкий язык, который никто и не пытался спасти от гибели.

Лишь в одну из ночей реликтовый язык на короткое мгновение вновь засиял в зените. Как раз перед этим дверь в комнату распахнула припозднившаяся Чжоу Юань. Она несколько раз прошлась взад и вперед, прежде чем не выдержала и вытащила из-за пазухи новость, которая была, что называется, с пылу с жару:

– Вы уже слышали? – Стоя посреди комнаты, она взглядом пыталась отыскать отклик в лицах подруг.

– Что слышали? – раздался из-за прикроватной занавески приглушенный голос Ли Линьлинь, которая красила ногти на ногах.

– Помните, одна девчонка в общаге себе недавно вены порезала?

– Но про это же все уже знают, разве нет?

– Так вот самая жесть: угадайте, почему она вскрылась?

– Говорили, что вроде как с парнем рассталась?

Губы Чжоу Юань изогнулись в ухмылке, однако она понизила голос:

– Нет! Она это сделала из-за профессора.

– Что?! Быть не может! – Ли Линьлинь с еще не высохшим лаком на ногтях отдернула занавеску. Даже Чэнь Чэнь и та подняла глаза от учебников, поправив очки.

– Чистая правда! Сейчас парень той девчонки подал на преподавателя в суд, но самое главное… – Чжоу Юань на мгновение замолчала, доведя нетерпение слушателей до накала, а потом выдала загадочным шепотом: – Говорят, что пострадавших девушек было гораздо больше.

– Да кто это? Какая мерзость! С какого он факультета?

– Похоже, что с литературного. Преподает английскую поэзию.

Колокольчики рядом с Чжоу Вэй внезапно стихли. Стих и ветер, а облик Филипа Ларкина на обложке поэтического сборника, который был у нее в руках, вдруг изменился: у английского джентльмена неожиданно появилось азиатское лицо. Она впервые заметила, что у них похожие лбы.

– Пф-ф, литературный факультет! Чему уж тут удивляться.

– Еще бы! Мама говорит, что ни в коем разе нельзя искать себе парня среди поэтов, певцов и прочих творческих личностей – все они ни на что не годятся.

– Хи-хи…

– Хи-хи…

Полное взаимопонимание и невиданное доселе согласие разрядило атмосферу в комнате. Девичий смех потрескивал, будто ароматный попкорн, идеально подходящий для полуночных сплетен.

Но даже когда речь заходила о сплетнях, Чэнь Чэнь все равно придерживалась строгого академического подхода:

– Кто-нибудь из вас посещал его занятия?

Обе соседки покачали головами, а Чжоу Юань даже махнула рукой:

– Мне такое неинтересно.

– Хорошо, что мы не выбрали его курс. Кто знает, вдруг бы и мы от него пострадали.

Уцелевшие девушки рассмеялись и вздохнули с облегчением. Буквально через мгновение чей-то расслабленный голос вдруг нанес смертельный контрудар:

– Помнится… Чжоу Вэй, ты же тогда выбрала его предмет?

Опять заминка, и пока

Скрипели тормоза,

Нас градом стрел пронзила пустота

И вновь пропала вдалеке,

Где начинался дождь[131].

Филип Ларкин продолжал бормотать у нее над ухом. Ночной костер разговоров в общежитии погас с приходом рассвета. У огня осталась сидеть одна лишь Чжоу Вэй, задумчиво глядя на тлеющие угли. Она словно пыталась провести некий оккультный обряд, силясь разглядеть среди золы и пепла причины и предзнаменования. На лице у нее, по идее, должно было появиться выражение внезапного озарения, прозрения и постижения наконец-то открывшейся правды, но Чжоу Вэй по-прежнему оставалась никудышной актрисой. Среди всего репертуара хуже всего ей удавалось изображать невинность и невежество. Она разрывалась между молотом и наковальней, когда лицевые нервы попросту объявили ей забастовку, и в круглом зеркале на белой стене отразилось совершенно безразличное лицо. Внутри большого зеркального круга помещался круг поменьше, на котором выскочил прыщик – единственный признак жизни на этом лице. В остальном отражение оставалось абсолютно мертвым. Кожа напоминала ободранный ствол дерева зимой: сухая, бледная, усеянная неизвестно откуда взявшимися синяками. Густая непроницаемая челка повисла тихим и мрачным занавесом, сквозь который не могло даже просочиться дуновение ветра. Великое несчастье. Раньше Чжоу Вэй не понимала, почему Господин в Шляпе искал молодость в ее лице. Теперь же ей стало ясно: это были не поиски, а культивирование. В большой выстроенной с особой тщательностью теплице из пластика лицо каждой из подруг поэта становилось почти созревшим бутоном, готовым вот-вот раскрыться. Все они походили друг на друга, все были настолько одинаковы, что их, пожалуй, можно было счесть лабиринтом цветов, нарушивших естественный порядок времен года.

Обнаружение лабиринта стало громким событием, которое потрясло весь университет, уступив по масштабу только объявлению о переезде в новое учебное здание и повышению цен в кафетерии. Дальше потянулась череда стандартных процедур: администрация выпустила официальное заявление, в котором заявила, что «проведет доскональное и беспристрастное расследование»; причастного профессора сняли с должности и приостановили его преподавательскую деятельность; университет принял решение усилить контроль за ментальным здоровьем студентов и