Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

наслоения рождается твердая оболочка тела. Возможно, Господин в Шляпе прав и это было проявлением жажды собственничества. Язык становился опасной зоной, где жажда собственничества достигла критической отметки. Языков было слишком много, их исчезновение не заботило бы людей. Один рот мог говорить на четырех или пяти языках, а в стихах, слетавших с тонких губ поэта, менялись интонации и манеры. Гласные и согласные звуки складывались в основу, глухие и звонкие звуки поглощались, а увулярные согласные отхаркивались мокротой. Еще была латынь, принесенная морским бризом со Средиземноморья многие тысячи лет назад. Она осела на землю дождем, и обращенные к небу лица в изумлении обратились листьями лотоса. Они с благоговением принимали капли, но те лишь холодно скользили по ним, не желая задерживаться. Изобретение языка стало еще одним роговым слоем для человечества. Господин в Шляпе понимал это, как никто другой, и потому непрерывно умасливал себя, превращаясь в скользкого угря, чтобы улизнуть из рук тех, кто пытался его удержать. Чжоу Вэй не могла бы стать скользким угрем – она уже была пойманным зверем. Вот почему, глядя на семейный портрет, она лишилась дара речи. Вместо языка говорили ее глаза, и языком их стали слезы.

Подмигивания Господина в Шляпе явно не были искренними, но Чжоу Вэй все же чувствовала в них нечто настоящее. Реальность, подобно рыбьей косточке, вонзалась в ее плоть при каждом воспоминании, точно при глотании. История о ней и Господине в Шляпе не имела фотографических подтверждений: все хранилось в его таинственных подмигиваниях, проявляясь лишь в отражениях. Это был мир теней, скрытый за стекловидным телом и предназначенный лишь для праздного полуночного пережевывания и смакования. С каждым подмигиванием поэт делал новый снимок, ловя изображение в фокус камеры: «Не двигайся! Хорошая поза!» или же «Подними-ка ногу! Перевернись-ка!». Подними ногу, перевернись, и мир великодушно откроется для тебя под совершенно новым углом. То же самое было и в учебной аудитории: поэт двигался по проходу между столами, и на лице у него медленно расплывалась загадочная улыбка. Он оглядывал телят, которых вскормил молоком со стихами, и объявлял медовым голосом:

– Давайте сменим угол зрения.

И вот розы превращались в кровоточащие уста, девственно чистый снег расстилался по земле саваном покойника, упавший с дерева фрукт становился головой старого императора, и с каждым штрихом мела по доске из рукава преподавателя выпархивал белый голубь. Стоило только отыскать правильный угол зрения, и он мог показывать фокусы без перерыва.

* * *

Если рассуждать о фокусах, то фотография тоже раньше считалась магией: якобы вспышка камеры крадет душу. Человек не может быть и здесь и там – закон противоречия намекал, что один из образов ненастоящий. Чтобы доказать подлинность своего живого «я», люди решили считать фальшивкой то, что запечатлено на камеру. Магия тоже была фальшивкой. Только маленький ребенок с широко распахнутыми от удивления ртом может спросить: «А это по-настоящему?» Однако взрослый, придумавший Санта-Клауса, теперь относится к жизни с полной серьезностью и потому категорично оглашает ребенку стандартный ответ: «Не по-настоящему. Магии не существует».

В конце концов, Санта-Клаус способен только приносить подарки. Ну а с помощью магии можно разрубить человека надвое или похоронить его под землей. Самые захватывающие магические трюки представляют собой чудесное спасение прямо из лап смерти. Но кто знает, на что еще способна магия? Ребенок вроде бы принимает ответ взрослого, но вопрос «Это по-настоящему?» никуда не делся. Голос автоматически отвечает: «Не по-настоящему». Но откуда он взялся? Категорично настроенный взрослый вдруг тоже осознает, что не понимает источника голоса. Этот голос, скрытый очень долгое время, только теперь решил самостоятельно прорезаться наружу, чтобы заговорить вместо хозяина, когда придет время. Взрослый помнит, что в детстве тоже был одержим магией. Фокусник всегда доставал из колоды именно задуманную зрителем карту, взрослый смотрел на это снова и снова, прильнув к телевизору, пока глаза едва не вылезали из орбит и не проваливались в экран, однако никак не мог отыскать предполагаемую зацепку или изъян. Позже он уставал от этой затеи, а еще позже совсем забывал о ней. Он ни разу не видел процесса разоблачения фокуса и в итоге уверился, что магия – это фальшивка. Ведь в ином случае человеческая жизнь оказалась бы на грани исчезновения, а из коробок с бумажными салфетками могли бы вырастать розы. Розы – это, конечно, неплохо, но они не должны расти из коробок с бумажными салфетками. Во взлетах и падениях жизни «должно быть» тихо ускользнуло из «не должно быть по-настоящему», оставив после себя только «не по-настоящему». Люди цеплялись за «не по-настоящему», как за теплую и яркую свечу, свет которой рассеивал тьму и туман.

«Не по-настоящему» – Чжоу Вэй бормотала про себя короткое заклинание, когда Господин в Шляпе начинал показывать с ней всевозможные магические трюки. Сражавшийся за справедливость герой мультфильма поддерживал ее словами: «Магию можно победить только магией». Единственный выход – зеркальное взаимное уничтожение, ведь сама Чжоу Вэй и являлась своим врагом. Убить реальность и при этом убить себя было не жалко, но девушка не пыталась никого одолеть. Знамя победителя всегда водружают на выжженной земле – победа до самого конца идет рука об руку с поражением. В конце пути фальшивый мир примет все без разбора, как принимает фотографии, розы и коробки с бумажными салфетками, как принимает пропавшего без вести мужчину, зеркало у изголовья кровати или капитуляцию с поднятыми над головой ногами; как принимает необъяснимо исчезнувшие ночи и саму Чжоу Вэй. И все полученное утонет в реке, откуда невозможно выловить луну.

Луна Чжоу Вэй отличалась от той, которой сейчас владела Чэнь Сянлань. Конечно, когда-то они делили одну луну на двоих: в детстве, в юности, в потоке времени, уносимом ветром, когда луна меняла фазы, отражая капризы погоды. Но были еще и дни полной луны, не вошедшие в «Золотые годы», дни Праздника середины осени – обрывки воспоминаний, которые Чэнь Сянлань не воспринимала в качестве экзаменационных вопросов, но которые прочно осели в памяти Чжоу Вэй. Продрогшие до костей женщина и ребенок в дождевиках, сохранившие тепло только в их сцепленных ладонях. Горячечный лоб, который обжигал руки, но его все равно продолжали поглаживать прохладными пальцами. С каждым поглаживанием сохранять прохладу становилось все труднее, но иногда люди попросту забывают про принципы и правила, и тогда температура уже отходит на второй план. Конечно, был еще и торт, и лучшие кусочки мяса, и втиснутый через железную дверь экзаменационной аудитории банан, и вся еда, что не переварилась в желудочном соке. Это были хлебные крошки Чжоу Вэй, залежавшиеся в кармане ее старой одежды. Они ждали,