Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

Твердо встану на ноги. Сделаю шаг, потом другой. Самым первым свой след оставил младенец, вышедший за пределы семейного портрета. Затем фото аккуратно вставили в рамку и повесили на свежевыкрашенную в белый цвет стену памяти Чэнь Сянлань, как символ. Что же конкретно он символизирует, Чжоу Вэй так и не смогла ни понять, ни выразить. Ее старые следы давно смыло неумолимым течением времени. Она осознавала, что на Луне уже нет огромного моря, в котором можно отыскать нужную капельку. Нет на ней и пляжа, на который выплескивались бы морские волны, а значит, там нет ни приливов, ни отливов, стремящихся стереть любые следы. Луна не обладала ничем из перечисленного: она просто принесла это все с собой.

* * *

– В тебе говорит инстинкт собственницы.

Однажды, когда Чжоу Вэй и Господин в Шляпе не знали, о чем поговорить, она завела речь о семейных пустяках. Нехватка тем для разговора ощущалась так, словно когда-то их было в избытке, и поначалу им и на самом деле было что обсудить. Однако парк развлечений был не так уж и велик и от непрерывных раскопок порядком опустел, а потому, чтобы придать ему интереса, Господин в Шляпе понемногу подсовывал в него всякие фразочки. Слова вырывались у него изо рта и вываливались на Чжоу Вэй, причем каждое сочащееся слюной слово вновь раздувало опавшее одеяло, точно купол. Потом купол в мгновение ока рушился, и оказывалось, что внутри был один лишь воздух: им и становились слова в такие моменты. Два человека с тяжелым, как у быков, дыханием отчаянно нуждались в них, чтобы сделать вдох, и только в эти минуты разговоры становились необходимыми. Далее обычно следовало долгое молчание, которое кому-то пришло в голову прозвать временем мудреца, где под словом «мудрец» подразумевался совершенномудрый наставник, уже успевший передать свои наставления, тогда как его невежественный ученик, избитый словами до синяков и кровоподтеков, думал только о том, как поскорее пережить боль. Тем не менее таков порядок. Если бы учения совершенномудрого были просты и понятны, как лозунги на плакатах или призывы к нравственности, каждый мог бы постичь их на интуитивном уровне. И тогда мудрецу пришлось бы уйти в отставку, уступив место другому кудеснику, способному загадывать загадки. Совершенномудрый способен говорить одними только загадками, а разгадки уносит с собой в могилу. Однако Чжоу Вэй была другой. Она говорила не загадками, а пустяками. Ее пустяки были крошечными, как ничтожные пылинки, которые она легко стряхивала, умудряясь создавать вокруг себя ненавязчивую, но уютную атмосферу: главный секрет женщины по удержанию мужчины, согласно руководству по отношениям. В руководстве также говорилось, что женщина должна создать окно, у которого будет сидеть и ждать своего мужчину; дверь, которую будет открывать, подпрыгивая от радости; достаточно большой стол, чтобы уместить на нем два основных блюда и суп; постель, на которую мужчина сможет с ней возлечь, а также сновидения для этой постели и ребенка в колыбельке у изножья. Но Чжоу Вэй не могла создать эти вещи: у нее при себе была лишь горстка хлебных крошек, унаследованных от Чэнь Сянлань. Они не могли утолить ее голод, их можно было только пережевывать, как закуску или забаву, за которой можно убить время, уподобившееся надоедливому попрошайке. Однако Чжоу Вэй понимала, что попрошайкой по факту является она сама. С помощью голоса она молила о тишине. Девушка думала: если поставить всё на кон и заговорить, то ей, возможно, удастся его отвлечь. Язык был единственным оставшимся у нее молотом, но толку от него было мало, поэтому она рассеянно колотила им то тут, то там, если что-то вылезало прямо ей под руку, втягиваясь в спонтанную игру «Бей крота». Она позволила себе побыть ребенком, но Господин в Шляпе пресек ее инфантилизм, сказав: «В тебе говорит инстинкт собственницы». Потом, словно вспомнив о чем-то, он бросил вдогонку:

– Вы, женщины, просто упиваетесь чувством собственничества.

«Вы», «женщины» и «собственничество» – эти три слова вылетели наружу, распавшись на детали и образовав равнобедренный треугольник, крепкий, стабильный и замкнутый. Чжоу Вэй подумала: если в мире и есть истина, то она тоже должна складываться в треугольник. Господин в Шляпе, швырнувший в нее правдой, перевернулся на другой бок, тем самым отдалившись от нее и приняв позу, напрочь лишенную собственничества. Так и есть: он только отдавал и ничего не просил взамен. Даже сказать ей правду для него было все равно что бросить в нее игрушкой. Вот только он уже забыл, как две минуты назад сам же сказал Чжоу Вэй, что она уже не ребенок.

Он называл ее женщиной, наряжал в свои рубашки большого размера, восхищался верхней половиной ее тела и воспевал первобытную природу нижней половины. Чжоу Вэй была его кентавридой, сошедшей с эллинских небес, – порождением страсти, обладающим человеческим разумом. Помимо написания стихов, Господин в Шляпе любил зачитывать выжимки из истории. Иногда он, подобно Чэнь Сянлань, устраивал девушке экзамен, вспоминая о еще одной своей роли – преподавателя.

– В древности, когда у военачальников, оборонявших осажденный город, заканчивалось продовольствие, кого съедали в первую очередь? Варианты ответа: лошадей, солдат, простолюдинов или женщин.

Чжоу Вэй недоумевала, почему женщин нельзя отнести к простолюдинам, но не стала спрашивать: она была занята тем, что расковыривала пальцы. Ей было все равно, что там ели военачальники: сама она будет поедать омертвевшую кожу с пальцев, что, вероятно, тоже может сойти за форму каннибализма. Если люди в отчаянии, от них можно ожидать чего угодно. Когда омертвевшая кожа была наконец содрана с кончика пальца, поглощенная своим занятием Чжоу Вэй небрежно выплюнула ответ, точно шелуху от тыквенных семечек:

– Лошадей.

Конина была всяко вкуснее человечины. Господин в Шляпе улыбнулся. Он не был суров, когда сталкивался с неправильными ответами своих учеников, ему даже нравились ошибки, ведь они хотя бы давали ему возможность высказаться.

– Военачальники ели женщин. Строго говоря, съедали своих же наложниц. – Посмеявшись, он дал разъяснения, написанные дрожащей рукой голодающего в городских стенах летописца и дополненные заботливо приложенным анализом: лошади и солдаты нужны на войне, их убийство может подорвать моральный дух армии, что же до простого люда, то убивать их не позволяли принципы человеколюбия и морального долга. Значит, оставались только женщины, которые были защищены от участия в войне, от боевого духа, человеколюбия и морального долга. Правда, иногда они тоже служили лошадьми, но это уже совсем другая история.

Чжоу Вэй не понимала, почему из протяженной истории, которая тянулась с такой древности, что ее отправную точку нельзя было разглядеть даже