Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

– Якія яшчэ падарункі, Катерина? – грозно вопросила старуха.

– Да цукерак она принесла, с чаем попьем. Але перше я вас бурячником угощу.

Она забрала колбасу, ушла в угол, за печку, где красовалась блестящая газовая плита, пояснила, заметив взгляд Марго:

– На промкомбинате выделили. Стамілася я вилки́ тягать.

Через четверть часа на столе стояла внушительная миска розового свекольника, в котором островами плавали половинки яйца и веточки петрушки лежали поверх них рухнувшими пальмами. Хлеб на тарелке был нарезан толстыми щедрыми ломтями, в банке домашней сметаны торчала большая ложка, драники лежали горой на блюде – в этом доме ели от души.

После свекольника и драников со сметаной принялись чаевничать. Старуха молчала, Катерина тоже не начинала разговора, пила чай вприкуску, исподтишка бросала на Марго быстрые любопытные взгляды, и Марго решилась, спросила:

– Скажите, пожалуйста, а вы тоже знали мою маму?

– А як же. Мы с ей разом в склепе ховались, от немцев. Мне как пятнадцать годов сполнилось, так мама меня у склепу разом с Лейкой сховала, чтоб немцы не спортили. Соседам сказала, что я в іншую деревню пошла. Так и выжили. А сестер Лейкиных усіх снасильничали. Потом спалілі усіх. Усе гетто спалілі.

Она всхлипнула, ладонью стерла, смазала слезы, сказала виновато:

– Як упомню, так всегда плачу.

– Но почему они не сбежали, как мама?

– Так через тую яму Лейка еле протиснулася, а глыбей нельзя было копать, забачут.

– А почему она к вам побежала?

– Куды ей еще бегчы, мы ж соседи были. Прибегла, а спина у ей ўся ў крыві, дратом пораненная. Долго мама ее лечила.

– Бяда, – вдруг громко и протяжно вздохнула старуха. – Бяда.

– А какой она была, моя мама?

– Якая? Кучерявая была, худенькая, бегала хвидко. Яна младшая была, распешчаная, ўсе сестры с ней возились. Эстерка ей платья шила, Ринка истории ўсякія складала, про прынцэс. Ринка ей сказывает, а она смеется, завсегда смеялась. Але гэта до войны было, до немцу.

Она улыбнулась печально, снова вытерла слезы, отхлебнула чаю из толстой тяжелой кружки.

– У іх во дворе дуб рос, агромадный, все говорят – выкорчевать, от его огороду вред, а дядько Аврум сказал: хай будзе, хай девчонки играють у его. Четыре дочки у яго было: Рывка, Эстерка, Ринка и Лейка. Пять было, у Эстерки сястра была близнючка, але памерла, захворала да померла. Рывка с Эстеркой працавалі уже, Ринка с Лейкой у школу ходили. Ринка чудная была: на дуб гэты залезет и сидит там, пишет. У ей доска там была устроена, сидеть. В тятрадку все писала, толстая такая тятрадка у ее была, сама зрабіла. Все писала ў нее, писала. У гетто их забрали, а яна все пишет. Лейка эту тятрадку из гетто вынесла, говорит, схаваць трэба. Я говорю: дай мне, я сховаю. Нет, говорит, Ринка мне велела. Ночью вылезла из склепу, сховала. Я кричу: да ты ж дурніца, тебя ж полицаи схапать могли, они и по ночам шастают, а она смеется – не схапали же. Отчайная была.

– А где теперь эта тетрадка?

– Да хто ж его знает, – не глядя на Марго, произнесла Катерина. – Полсела спалили, хіба до тятрадки тут.

– Нікога няма, – громко сказала старуха. – Ни Рывки, ни Ринки, ни Эстерки. І Петруся майго няма. І Васіля.

– Полсела нема, – вздохнула Катерина. – Война все. По сей день мне снится. Самолеты летят, бомбы падают, пушки палят, свету не видать. И шум такой от их. Учитель у школе был старенький, Федор Никитич, сказав, что трэба рот открывать, бо оглохнешь. Вот рот откроешь, уши заткнешь – а усе чуешь, как они летят-завывают. И страшно так, аж шкура на всем теле натягается.

Якраз перед войной электричество у село провели. А тут бомбы летят, столбы падают, правады валяются. Федор Никитич, усе бегав и кричав: «Правады тут! Правады не чапайте».

Потом немцы приехали, машины у их такие большие, черные. Я гляжу через плот и думаю: як же они убивают – молодые такие, веселые, загорелые. Один совсем близко до плоту подошел. Высокий, пригожий, глаза блакитные. Я так удивилась.

А они яму большую выкопали, за артелью, и как пошли стрелять. Каждый день зранку стреляют, даже петухи петь перестали, схаваліся. К зиме вешать начали. У кого в семье партизаны, всю семью вешают. Але полицай хату чью хочет, скажет, что партизаны, опять вешают. А морозы такие были, так они, покойники, висят и трещат, ровно древы у лесе.

За девками полицаи охотились, так мать меня в склепе схавала. Я спочатку там одна сидела. А потом с Лейкой. А у склепе страшно. Там крысы были, у них в темноте глаза горят, ровно огни на болоте. Мы на бульбе лежали, рядно постелем и лежим. А весной бульбочка прорастать начала. Заснешь, а ночью росточек выскочит и щекочет возле носу. Як жучок. Жуков усякіх полно было, то в карман залезут, то в сподняе. Я их страсть как боялась, а Лейка не боялась совсем, усе разглядывала.

А как немцы взялись облавы делать, мы на балоты почали уходить. Уйдешь и сидишь. Холодно, страшно, домой охота, в тепло, а нельзя. Апошні раз вернулись у село, а дома и нет, головешки одни. Ой, лепше не вспоминать.

Она встала, взяла со стола старенький мятый чайник, поставила на плиту, долго чиркала спичками, зажигая газ.

– А потом? – осторожно спросила Марго.

– Так и жили потом, у болоте. На островках. Курени себе построили и жили. Курень знаешь, што такое? Бревна ў горку и дырка зверху для дыма. Спали на галиках на сосновых. Грибы собирали, ягоды. Лейка такая была грибница, никто не найдет, а яна найдет. Собак не боялась. Там собаки были ў лесе, фашистские, на людей натяганные.

Вернулися раз с мамой у село, хотели яблок собрать, яблони погорели, а яблоки висят, они как печеные вышли, горелые, але есці можна. А там – немцы. Усіх согнали у школу, вокруг пулеметы расставили. Мама молиться начала, я плачу, думаю, добро хоть Лейку не взяли, у лесе оставили. А тут стрелять начали, хто – не зразумееш. Стреляют и кричат: «Партизаны! Партизаны!» – немцы и пабеглі. Ну и мы с окон поскакали и у лес. Полицаи за нами, да не догнали. Один был совсем просто зверь полицай, Бабарыко, Роман, он до войны в МТС механиком работав, еще коров забивав, свиней. С одного удару забивав, здоровый. Изувер просто, душегуб. У гетта деток расстреливал. Просто так стрелял.