Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

На лавку посадит сразу троих и выхваляется: одной пулей усіх прострелю. Только его Лейка и боялась, как пачуе Бабарыко, так трясется ўся.

А як немцы ушли, стали мы у немецких блиндажах жить, за селом, село то усе сгорело. Еду ў солдатских касках немецких варили, они большие, ровно котелок. Потом возле хаты хлев поставили, у ем жили. Хаты уж после войны строили, когда мужики вернулись. А пакуль у хлеве жили. Сами пахали, то мама за плугом, а я тяну замест коня, то обратно, яна тянет, а я за плугом. А Лейка усе у лес ходила, грибы, ягоды, лыко драла для лаптей. Пакуль собаки ее не загрызли.

– Как загрызли?!

– Да немцы ж полно тварюг гэтых покинули. Сами утекли, а собак покинули. Звери, чистые звери. На людскую кровь наученные, як кинется, як у горло вцепится – капут. Лейке ногу изгрызла и руку. Могла и вовсе помереть, если бы Шмулик, батька твой, собак не отогнал да ее с лесу не вынес. Он из соседнего села был, у лесу партизанил. Отвезли ее у Бобруйск у больницу, два месяца лежала, заражение началось. Потом нам записку пишет, сестра там в больнице была наша брицовская, Ганна Семеновна, передала. Пишет, хотят меня у детдом, кажут, так меня легче найти будет, если хто из семьи остался. Я Ганне говорю: ты ей передай, чего ж легче, ничего не легче, яны ўсе сюды приедут, у Брицовку. Калi хто уцелел. Собралась сама до ей ехать, да не поспела, не отпустил меня бригадир, уборочная шла. А як доехала, уж отослали ее. Из детдому она нам письмы писала. А потом я замуж вышла, ув Остренск переехала, Алексей Иваныч мой в лесхозе работал, у конторы, рука-то одна, много не напилишь. Ну и маму до себе забрала. Она не хотела спачатку, а потом свыклась, ничего. Слепой да одной у селе тяжко. Как ув Остренск переехали, так Лейка писать перестала, может, адрес новый не дошел. Может, еще што.

– А когда вы переехали?

– Дай бог памяти, у 1954-м.

– Она умерла в 1954-м, – сказала Марго. – Под машину попала.

– Боже ж ты мой. Гэта сколь же годов ей было?

– Двадцать один.

– Ой, божечка. С кем же ты осталась, с батькой?

– Отец тоже погиб. В той же аварии. Меня удочерили хорошие люди.

– Хорошие, а все не родные. Ох, горе.

– Бяда, – снова громко вздохнула старуха. – Бяда.

– Скажите, а вот эти письма, мамины, они остались у вас?

– Письма-то? Да вроде остались. Зараз гляну, вроде мать их у шкатулке хранила. Обожди-ка.

Она ушла за занавеску, закрывавшую проход в соседнюю комнату, но скоро вернулась, неся деревянную шкатулку. Шкатулка была старая, соломенные узоры, покрывавшие крышку, высохли и растрескались, и, когда Катерина поставила шкатулку на стол, легкая, едва заметная желтоватая пыль осела вокруг на клеенку золотистым ореолом. «Золото воспоминаний», – подумала Марго и сморщилась от излишней красивости.

Катерина открыла шкатулку, достала толстую пачку, перевязанную красной атласной ленточкой, протянула Марго. Руки дрожали так сильно, что пришлось взять пачку двумя руками сразу. На самом верху пачки, под ленточкой, лежала выцветшая фотография с узорчатыми краями, точно такая, как та, что лежала теперь у Марго в бумажнике: полная большеглазая молодая женщина, пухлый младенец, худой длиннолицый мужчина.

– Видишь, – сказала Катерина, – Лейка-то. Завсегда худая была, ровно дошка, а пасля больницы, у детдоме, разобралась, у тело вошла.

Марго кивнула, положила пачку на стол, отхлебнула холодного чаю, чтобы проглотить застрявший в горле ком.

– Еще чаю погрею? – вскинулась Катерина.

– Нет, спасибо. Я хотела спросить вас, только не обижайтесь, пожалуйста, но может быть, если… может быть, я могу взять эти письма? Только почитать и переписать, я обязательно верну, честное слово, верну. Понимаете, у меня ничего нет, ничего не осталось от родителей, совсем ничего.

Катерина взяла со стола серебряную бумажку из-под конфеты, свернула ее в трубочку, развернула, снова свернула, посмотрела, хмурясь, на мать, на письма, произнесла громко и медленно:

– Мама, вот Лейкина дочка письма узяць хочет.

– Никого няма, – сказала старуха. – Лейки няма, Петруся няма, Васіля няма.

– Петрусь – гэта батька мой, а Василь брат старший, – пояснила Катерина, погладила мать по плечу, встала и начала убирать со стола тарелки. Марго смотрела в пол, ждала, боясь спугнуть ее неправильным словом или взглядом. Катерина убрала тарелки, поставила на плиту чайник, подвинула к Марго большую миску яблок, предложила:

– Угощайтеся.

Марго взяла яблоко, надкусила, не ощущая вкуса. Катерина вдруг засмеялась, выговорила сквозь смех:

– Хотела у тебя документ спросить, да який еще документ, ты ж вылитая Ринка, прямо один до одного. Ринка моя лепшая подружка была, мы с ей одногодки были. Рывка с Эстеркой постарше были, працавалі уже, Рывка фельдшеру помогала, а Эстерка с отцом в артели в войлочной. А Ринка толькі школу скончыла, семь классов. Ва усей их семье першая семь классов скончыла. Да…

Она вытерла руки рушником, погладила лежавшие на столе письма, печально улыбнулась Марго:

– Бери, бери, чего уж там. Ты читать будешь, перечитывать, а у нас просто так лежит, для памяти. Бери. И тятрадку Ринкину бери, нічога, бери. У нас она. Лейка ее у войну пад дубам ховала, а потом достала. Калi собаки покусали ее, все из больницы писала, чтоб тятрадку берегли, на курево не свели. Я уж ей написала, может, по почте дослать, а она говорит: нет, потеряют на почте, я лепше сама приеду. Кали ты до нас доехала, так забирай. Фотографию оставь, и апошняе письмо, а остальное бери. Зараз принесу.

Она встала, снова ушла за занавеску, вернулась и протянула Марго самодельную толстую тетрадь, когда-то, видимо, канареечно-желтую, но побуревшую от времени, в пятнах, с разлохмаченными краями. Марго взяла тетрадь непослушными, плохо гнущимися пальцами, положила на стол, открыла. «Рина Краверская. Повесть», – было написано на первой странице.

– Я усе думала, калі выйду на пенсию, прочитаю. Да уж не прочитаю, не разглядеть мне. А ты будешь читать. Будешь?

Марго кивнула, сказала хрипло, пытаясь унять дрожь в голосе:

– Можно я последнее письмо прочту?

– Ты услых читай, и я паслухаю, и мама.

Марго откашлялась, развязала ленточку, отложила фотографию, развернула желтоватый лист.

– Конверты мой Алексей Иваныч на цигарки все извел, – вдруг вспомнила Катерина. – Ужо я лаялась с им, а ему курить охота, ровно паровоз дымил.

– «Дорогие тетка Стефа и Катерина, – начала Марго. – Шлю вам свой комсомольский привет. Давно я вам не писала и не знаю, как у вас дела. Мне очень интересно знать, как вы поживаете. У меня