Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Здравия ж-желаю!

— Н-да! Видно, что подлечили вас основательно, — Долгушин улыбнулся: — По голосу чувствуется.

До самого конца аллеи они шли молча. Белобородько, шагавшего чуть позади майора, распирало от самых разнообразных чувств и больше всего от радости, что вот он возвращается к себе в расчет, что вот сейчас увидит своих ребят, увидит установку, траншею от окопа к укрытию, серебристую учебную ракету на балке пусковой стрелы, услышит знакомые голоса, знакомые команды. Захотелось спросить у замполита дивизиона, как в батарее дела, что это за новый способ, по которому теперь работают расчеты. Да было вроде как-то неудобно самому навязываться на разговор к старшему начальнику.

Когда вышли на узкую тропку, протоптанную в колючей, порыжелой траве, Долгушин, чуть придержав шаг, сказал:

— На днях я говорил о вас с лейтенантом Бойченко. Относительно вашего заявления в партию. Он — «за». Поговорите с ним, и пусть комсомольская организация даст вам рекомендацию. За партбюро дело не станет — разберем в ближайшее время, а потом и на собрании.

— Спасибо, товарищ майор. Только, может, еще рановато, а? — нерешительно спросил Белобородько, пытаясь сбоку заглянуть в лицо замполиту.

Тот удивленно покосился на него:

— Почему же рановато?

Белобородько пожал плечами:

— Ну как почему? Во-первых, это ЧП. А потом… Может, тогда, когда на классность сдам и инспекторская пройдет? Ведь процент могу подпортить.

Долгушин весело засмеялся:

— Какой процент?

— Процент отличников. Ну и так далее. Нехорошо ж получится, если что… И вам, как замполиту, неприятность.

— А мы, дорогой Максим Ануфриевич, если примем вас в партию, не позволим, чтобы вы нас подводили. Если нужно, поругаем, если нужно, поможем. Вот ведь какая штука!

— За это, конечно, спасибо. — Белобородько понял, что майор шутит. — Только я и о своей совести забочусь. Вы думаете, мне тогда будет приятно? В кармане партбилет, а в ведомости у проверяющего «двойка». Я так мыслю: уж если задумал стать партийным человеком, со всех сторон на себя посмотри, коли не гож — не лезь.

— Это тоже, конечно, правильно. — Долгушин взял его за локоть. — Нам, например, кажется, что ты вполне гож. Понятно?

— Понятно, товарищ майор. Спасибо.

Странно: с Долгушиным было легко разговаривать. Белобородько, когда ему приходилось разговаривать с офицерами, а порой даже и с Молчановым, чувствовал себя как-то скованно. Он отвечал на вопросы предельно коротко и всегда старался, чтобы разговор побыстрей закончился. Вот и со старшим лейтенантом Кравцовым, когда тот приходил в санчасть, — то же самое. А с Долгушиным совсем по-другому. И еще с лейтенантом Бойченко. Говоришь и забываешь, что перед тобой майор или лейтенант.

Пора было поворачивать. Сейчас налево — и сразу за бугорком позиция. Голые холмы вокруг пахли пылью и сухой травой, горькой, опаленной солнцем. Нет, сегодня не так жарко, как было тогда. Печет, но не так. Ага, вон уже видно стрелу пусковой установки с макетом ракеты. Ребята тренируются. Наверно, отрабатывают взаимозаменяемость.

У Белобородько забилось сердце, хотелось побежать. Но рядом спокойным, неторопливым шагом шел майор Долгушин, и было неудобно бросить его, сорваться с места и завопить: «Хлопцы! Чертяки! Здоро́во!»

— Ну что ж, счастливо, Максим Ануфриевич! — устало улыбнулся замполит. — Шагайте к своим. А мне — на КП.

— Есть шагать к своим!

— Бегом! — весело прикрикнул Долгушин и засмеялся, когда Белобородько действительно пустился вприпрыжку, перескакивая через камни, продираясь сквозь цепкие колючки бурьяна.

— Хлопцы, Белобородько! — вскакивая с горячей земли, заорал Волокитин. — Белобородько вернулся! — Он сорвал с головы панаму, подбросил ее вверх. — Качать героя!

Миша Девяткин, сидевший с ним рядом, тоже поднялся, веснушчатое круглое лицо его засияло:

— И верно, Максим…

Расчет, которому был объявлен пятнадцатиминутный перекур, пришел в движение: Девяткину поверили. Встал, расправляя под ремнем гимнастерку, Степан Молчанов — сейчас ему предстояло принимать официальный доклад подчиненного.

Метров за десять до земляного вала, окружавшего пусковую площадку, Белобородько перешел на шаг, на ходу подтягиваясь, поправляя панаму и стараясь придать своей счастливой физиономии подобающее моменту серьезное выражение. Потом, вздымая пыль, торжественно рубанул строевым, гаркнул, улыбаясь одними глазами:

— Товарищ старший сержант! Рядовой Белобородько после излечения прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Вольно, — солидным басом сказал Молчанов. — Молодец! — И первый протянул ему сильную руку.

Следом наперебой потянулся здороваться весь расчет, кроме Щеглова, который сидел в сторонке и сосредоточенно раскуривал сигарету. Руку жали крепко, каждый старался посильней, и Белобородько только пританцовывал от боли:

— Пальцы сломаете, черти!

— Бледный ты, Максим, — сокрушенно покачивая головой, сказал Сережа Никурадзе. — Поправился — это видно. Но только очень бледный.

Вмешался Ованесян:

— Ничего! Скоро в норму придет. Правильно?

— Точно! Скоро опять поджарюсь.

— Небось отвык от нашей работы?

— Есть малость… Да и это… — Белобородько прищурил свои хитрые карие глаза: — Я теперь, может, и не подхожу вам? Все-таки самый передовой расчет, а я же…

— А мы тебя подтянем!

— Тут жесткий буксир нужен, — усмехнулся Волокитин. — Глядите, как Максим на санитарной диете растолстел… Сколько прибавил-то?

— Два семьсот.

— Как на курорт съездил!

Молчанов взглядом остановил уже входившего во вкус Волокитина:

— Погоди ты! — Он тронул Белобородько за плечо. — Сядь. Дело есть. Хочу насчет последнего комсомольского собрания проинформировать. Пока у нас перерыв.

— Слушаю, — почтительно сказал Белобородько, присаживаясь на выгоревшую траву.

— Доклад делал лейтенант Бойченко. Насчет повышения боевой готовности. Решено так: во-первых, каждый комсомолец должен сдать зачеты на классность.

— Понятно.

— Во-вторых, во всех расчетах добиться полной взаимозаменяемости.

— Тоже ясно.

— Дайте ж человеку очухаться, граждане! — поплевав на окурок сигареты, насмешливо бросил Щеглов. — Не успел появиться, уже запрягаете… Вот народ!

— Тихо, Геночка, тихо! — с какой-то зловещей ласковостью попросил его Волокитин. — Запрягают-то не тебя.