Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

что-нибудь приятное. Он только подумал об этом, но доискиваться причин не стал — он почувствовал такое долгожданное облегчение, что не хотелось ничем его омрачать.

Он разлил вино в тонкие высокие бокалы (дюжину их подарили Валентине в день свадьбы ее подруги), поднял свой на уровень глаз. Вино отсвечивало зеленовато-золотистым блеском.

— Ну что ж… Будь здорова, Валюша, — тихо сказал Кравцов.

Валентина жалко улыбнулась, опустила голову. Ему показалось, что жена заплакала. Но она тотчас же овладела собой, тряхнула своими пушистыми пепельными волосами, игриво — чересчур игриво и поэтому как-то не совсем естественно — засмеялась:

— Короткий, но приятный тост… Спасибо. Ты тоже будь здоров!

— Я-то стараюсь, — отпив больше чем полбокала, сказал он. — И как говорится, пока не жалуюсь.

— Но я хочу выпить не только за твое здоровье, Андрейка, — многозначительно, с едва уловимым оттенком печали в голосе продолжала Валентина. — Я хочу выпить за то, чтобы слава не вскружила тебе голову.

Кравцов удивился, пристально посмотрел в ее синие, смеющиеся глаза:

— Что ты имеешь в виду? Какая такая слава?

— Ничего конкретного. — Теперь жена говорила уже торжественно-возвышенно и одновременно шутливо: она испугалась, что он что-то заподозрит: — Твой портрет напечатан в газете, разошелся по всей стране… Небось уж какие-нибудь взбалмошные девчонки вырезают и вешают у себя над кроватью… А? Может же так быть? И если ты об этом узнаешь, то задерешь нос. Задерешь?

— Нет, — по-прежнему глядя ей прямо в глаза, сказал Кравцов. — Мне никто не нужен, кроме тебя.

Потом он прилег на диван. Валентина села рядом. Горела только маленькая настольная лампа-грибок, и Кравцов смутно видел лицо жены — лишь блестели ее глаза. «Всегда бы вот так, — подумал он. — Вот так: без слез, без упреков, без нервов. И ей хорошо. И мне. Разве эти минуты тишины не стоят полутора часов какого-нибудь третьесортного фильма?»

Он рассказал ей, что получил письмо из редакции журнала, что за статью засядет завтра же. Валентина поинтересовалась, как насчет отпуска. Он замялся, ответил не сразу.

— Боюсь, что пока не дадут.

— А Ясный? Он же ездил!

— У Ясного, Валюша, двое детей. И оба школьники. Вот когда у нас с тобой тоже появится школьник или школьница, нам будут давать отпуск во время летних каникул. А пока…

— Пока после всех?

— Получается так. Кстати, Володя Омельчук приглашает нас к себе на Полтавщину.

— Куда? — насмешливо спросила Валентина.

— На Полтавщину. В Христиновку. Кататься на лыжах и пить чай с медом. По-моему, заманчиво.

Она выпрямилась, обеими руками поправила растрепавшиеся волосы:

— Я мечтала об этом всю жизнь! И если ты серьезно…

— Я пошутил, — сказал Кравцов, поглаживая ее по руке. — Я пошутил. Мы поедем в отпуск в Москву.

— И в Ленинград. Это же твоя родина.

— Да, и в Ленинград.

Сейчас он был согласен на все, только бы не исчезло то, что пришло очень неожиданно и очень легко — примирение с женой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Получилось так, как Максим Белобородько и предполагал: «дома», в казарме, он не застал никого. Один дневальный — из молодых, солдат первого года службы. Довольный тем, что хоть есть с кем перекинуться парой слов, он торжественно поздравил Белобородько с выздоровлением и благополучным возвращением в батарею.

— Наши на позиции?

— Точно. Боевое дежурство сдали. Все нормально, в ажуре прошло. Сейчас занятия, как положено по расписанию. — Дневальный помолчал, вглядываясь в его лицо, потом спросил: — А вам теперь небось отпуск домой дадут — для поправки здоровья?

— Я его и так поправил. И наотдыхался — дай бог! Все бока пролежал. Два кило семьсот грамм прибавил. Можно опять с полной нагрузочкой вкалывать.

— Насчет вкалывать будьте спокойны! — авторитетно заверил дневальный. — Чего-чего, а насчет вкалывать у нас всегда хватает! Сейчас расчеты, говорят, по какому-то новому способу работают.

— Это точно?

— Да скоро сами узнаете.

Белобородько прошел в глубь казармы. Здесь было прохладно, как после дождя. Койки в идеальном порядке. Он раскрыл свою тумбочку — все на месте. Погладил рукой белую подушку, поправил уголок колючего, как шинельное сукно, одеяла. Ему все еще не верилось, что он вернулся к себе в батарею, что очень скоро увидит всех своих товарищей — славных, хороших и добрых ребят.

Он вернулся в коридор, поправил перед зеркалом панаму:

— Ладно. Пойдем доложим начальству.

Во дворе было пусто, солнечно и жарко. Слепяще белели стены казарм. Недвижно стояли вдоль асфальтовой дорожки усталые, сникшие от зноя топольки. Белобородько показалось, что за то время, пока он лежал в санчасти, деревца все-таки чуть-чуть подросли. Между тонкими стволами бросился в глаза прямоугольный щит. Красный фон, белые буквы, в левом верхнем углу, в рамочке под стеклом, чей-то портрет. «Равняйтесь на передовой расчет коммуниста старшего сержанта С. Молчанова!»

Точно, из-под стекла глядел на Максима Белобородько его командир старший сержант Молчанов, скуластый, чуть улыбающийся, гладко причесанный, как жених, в парадном мундире с блестящими пуговицами. На груди два значка отличника Советской Армии, значок специалиста первого класса и ГТО.

«А я? Классности у меня нема. Второй специальностью, считай, не владею. Так, раза два работал на месте Девяткина. Но ведь не до тонкостей… А надо до тонкостей. До последнего винтика, как говорится…»

Раздумывая обо всем этом, всматриваясь в лицо Степана Молчанова, глядевшее на него с фотографии, Белобородько услышал за спиной чьи-то неспешные шаги. Повернулся через левое плечо, стремительно, как на уроке строевой подготовки, увидел, что это майор Долгушин, взметнул руку к широким, обвисшим полям панамы:

— Товарищ майор! Рядовой Белобородько…

Долгушин замер, сдерживая улыбку, официально-строгий, тоже поднял руку к козырьку.

— Закончил лечение в санчасти. Иду докладывать командиру расчета о прибытии.

— Ну, здравствуйте, Белобородько, — мягко