Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Веселая жизнь!

— Очень веселая! Федя с утра до ночи в городке — командир взвода. Кино раз в месяц. И то привезут такую картину, что она на каждой части десять раз рвется… Мне двадцать один год, первый раз в школе… Сложилось как-то неудачно, ведь совсем никакого опыта. Легче стало только в тридцать пятом, когда родился Володя. Забот стало больше, а жить легче.

«Зачем она говорит мне все это? — думала Валентина, внешне внимательно слушая жену Лагутина и продолжая перебирать пальцами странички «Анны Карениной». — Учительская привычка воспитывать и поучать? Попытка научить уму-разуму? Но ведь я уже тоже не маленькая».

Она полулегла на спинку дивана, вежливо, но холодно улыбнулась:

— Времена и жизнь людей меняются, Антонина Петровна. Меняются и запросы.

— Совершенно верно. Но знаете что? Сейчас, когда я вспоминаю о тех далеких годах, мне почему-то становится приятно. Все плохое уже забылось, а хорошее помнится. Сколько мы покочевали с Федей до войны! После Кушки ему пришлось служить на Дальнем Востоке, а с сорокового — в Западной Белоруссии. Мне иногда кажется, вернись обратно моя молодость — я все повторила бы сначала…

Валентина пожала плечами, хотела положить книгу, встать и уйти — и только теперь заметила выглядывающий из нее уголок газеты. Машинально раскрыла странички — газетная вырезка. Развернула и… и не сразу поверила себе: это была статья об Андрее с его портретом.

Почувствовав, что безжалостно, не в силах ничего с собой сделать, краснеет, Валентина сложила вырезку, сунула обратно в книгу. «Заметила Лагутина или нет? Кто это вырезал? Неужели… Неужели эта девчонка, которая каждый день по нескольку часов бренчит на пианино?»

Ослепительно вспыхнуло воспоминание: вечер, муж и Лагутин играют в палисаднике под каштаном в шахматы, а в качалке напротив сидит Леночка и не сводит с Андрейки глаз. Нахальных, бессовестных глаз!

— Это, кажется, статья о вашем муже? — донесся до нее подчеркнуто-спокойный, даже небрежный голос Антонины Петровны.

— Да.

— Какая Леночка стала рассеянная! Просто ужас.

Подняв глаза, Валентина увидела бледное, холодное лицо Лагутиной. Тон ее голоса никак не соответствовал выражению ее лица.

— Отец утром читает газеты, помечает красным карандашом интересующие его статьи, а Леночка должна их вырезать. — Антонина Петровна попыталась улыбнуться, чтобы хоть как-то скрасить охватившую ее неловкость: — У Федора Сергеевича слабость — собирает все материалы, которые касаются полка…

— Наверное, пишет мемуары? — спросила Валентина.

Эту скрытую усмешку нужно было не заметить, и Антонина Петровна сделала вид, что не заметила ее:

— Да. Он пишет. Правда, не знаю, что получится… У него же никакого литературного опыта… Но зато интересная и нелегкая жизнь…

Колыхнулась штора на двери в смежную комнату. Вошла Леночка, суровая и решительная, метнула взгляд на стол, увидела книгу.

— Вы… — Валентина хотела сказать ей что-нибудь ядовитое, оскорбительное, но вовремя сдержалась: не надо унижать себя. — Вы, наверно, ищете эту книгу, Лена?

— Да.

— Пожалуйста.

— Спасибо.

Также круто и стремительно, как вошла, Леночка исчезла.

Валентина поднялась с дивана, поправила поясок халата:

— Спасибо, Антонина Петровна, за лекарство.

— Возьмите с собой. — Лагутина протянула ей коробочку с пирамидоном. — Вдруг ночью…

— Нет, нет, спасибо, — у меня уже все прошло. Спасибо. Извините, пожалуйста.

Прошелестев халатом, Валентина неторопливо прошла через всю комнату по мягкой ковровой дорожке, у двери обернулась:

— Спокойной ночи.

Голос ее звучал великодушно и одновременно высокомерно.

— Спокойной ночи, — кивнула Лагутина.

«Стыд и позор! Какой стыд и позор! — она медленно, как слепая, подошла к столу, на ощупь взяла стул, села, провела рукой по белой, накрахмаленной скатерти с синими, вышитыми крестом васильками. — Глупая девчонка! Заставила меня лгать! Какую чушь, какую глупость вбила себе в голову! Сказать отцу? Поговорить прямо и откровенно с ней самой? Разве так просто, ни с того ни с сего вырезают из газеты портрет человека? Женатого человека! А может, они уже где-нибудь тайком встречаются? К чему это приведет? А до первого сентября еще полтора месяца!»

Часы пробили один раз. Антонина Петровна подняла голову: половина десятого. Встала. Надо успокоиться и пока ничего не предпринимать. Хотя бы до утра. Мудрый человек сказал когда-то: «Я наказал бы тебя, если бы не был сейчас так зол». Или что-то в этом роде. Она подошла к двери в соседнюю комнату, чуть-чуть откинула штору.

Леночка сидела около письменного стола в мягком отцовском кресле, откинувшись на высокую спинку, закрыв глаза. Свет настольной лампы освещал только ее тонкие, лежащие на подлокотниках руки с длинными нежными пальцами. Услышав шаги матери, она подняла на мгновение веки и снова опустила их. Антонина Петровна поняла, о чем думает сейчас ее дочь: «Делайте со мной что хотите, если уж моя тайна перестала быть тайной».

Она еще с минуту глядела на дочь — недвижную, словно пришибленную. Потом молча повернулась и вышла в палисадник к мужу, который, наслаждаясь усталой прохладой вечера, бездумно раскачивался под каштаном в своей старенькой соломенной качалке.

Сев напротив, Антонина Петровна рассказала ему, что случилось, тихо горестным голосом спросила:

— Что будем делать с Леночкой?

— Успокойся. Тысячи девчонок вырезали из газет портреты Гагарина, Титова, Лемешева. Этого… киноартиста… Ну, «Кочубей», «Весна на Заречной улице». И всяких других. Что ж такого? Обычная девчоночья блажь! Пройдет.

— Леночке скоро двадцать, Федя! — торжественно прошептала Антонина Петровна, косясь на свои окна. — И Андрей Николаевич не киноартист, он живет рядом.

Но Лагутин продолжал шутить. Равнодушно-пренебрежительным отношением ко всему тому, что говорит сейчас жена, он хотел показать, что ничего страшного нет, что никакой проблемы не существует.

— Мне не до шуток, Федя! Я никогда не думала, чтобы Леночка заинтересовалась женатым человеком!

— Ты преувеличиваешь, Тоня. Если уж и надо искать Леночкиного принца, то не здесь, а там, в консерватории. Там еще может быть… А что касается нашего соседа, это