Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

с тех пор, за глаза, разумеется, и называли, но все же ниточка дергается, грозя порвать что-то внутри.

Какая все-таки литература жестокая вещь! Зимайло, конечно, беспросветный дурак, но ведь как он, несчастный, мучился в последние годы: книг нет, денег, соответственно, тоже нет, никто, кроме узкого круга таких же обмылков, его за писателя не считает, на мероприятия не приглашают, вообще не зовут никуда, и - страшная зависть-ненависть к тем, кто обладает хоть какой-то известностью. Забвение для писателя - это ад. Ирша как-то по секрету рассказывала: сидели у него теплой компанией, выпивали, закусывали, телевизор еще зачем-то врубили, и вдруг, надо же, - оп, ты, выступаешь на каком-то круглом столе; Андрюнчик прямо-таки закричал, замахал руками: переключите!.. Ну что, переключили на соседний канал, а там - оп, снова ты, беседуешь с некой критикессой о литературе. Так Ирша клялась, что Андрюнчик прижал ладони к лицу, раскачивается на стуле, слезы сквозь пальцы текут, бормочет, всхлипывает, ни слова не разобрать... Зависть - она, как проказа, выедает человека до мозга костей.

А ведь когда-то даже у Андрюни Зимайло что-то приличное брезжило.

Первые две-три повести были вполне ничего.

Куда это все потом испарилось?..

В общем, сил у Маревина нет совсем.

Вместо голоса - хрип:

- Ну так и что?

У девушки слова подпрыгивают от волнения:

- Я просто... хотела узнать... ну... как мой рассказ?

Какой еще к черту рассказ? Ему не до рассказов сейчас.

- Ну - «На качелях».

Маревин вздрагивает:

- Что-что?

Она повторяет:

- Рассказ называется «На качелях».

- Так ты... это... м... м... м... извини... сейчас вспомню... Дарина Грай?.. Псевдоним? А как настоящее имя?

- Пока пускай будет Дарина.

Понятно.

Хочет быть загадочной и красивой.

Дело ее.

Маревин секунду колеблется.

Быстро, ладонью, смахивает пыль со ступенек:

- Садись.

- А вы разве... не пригласите меня... к себе?

Еще чего! Разбежалась! Чтобы весь город потом судачил об этом. Пусть даже сейчас их не видит никто, но ведь по воздуху полетит, уже завтра будет обсуждаться в том же кафе. И это вам не кувыркание с Ларой, которое, несомненно, тоже вниманием не обойдут, но по поводу Лары скорей одобрительно: дескать, слышали, этот-то наш - какой молодец!

Значит, настоящий писатель.

Везде успел.

Нет, с Дариной будет иначе, скажут: закружил наивной девочке голову.

На молодняк его потянуло.

- Тебе сколько лет?

- Двадцать четыре.

Ну вот.

Он опускается рядом с ней на ступеньку. Оставляя на всякий случай между собой и Дариной отчетливую дистанцию. И все равно ощущает доносящийся от нее запах духов - весенний, тревожащий, невольно пробуждающий жизнь.

Это - мешает. Маревин не сразу находит подходящие к моменту слова. Но все же, зацепившись за то, что уже само возникло при чтении, говорит, что рассказ у нее очень приличный, интересный, живой, с сильным эмоциональным накалом...

- То есть литературные способности у тебя, безусловно, имеются, теперь надо превратить их в настоящий талант: огранить и отшлифовать, чтоб засверкало до яркой боли в глазах...

-  Да, я слышала ваше выступление в Клубе.

Ну конечно! Маревин теперь припоминает ее - та девушка, которая ничего не записывала, лишь смотрела, а потом дергала Смолокура, чтобы тот уселся на место и не мешал.

Так она из театра?

Вот оно что.

Это ничего не меняет.

Пусть хоть из оперы и балета.

- Если слышала, то тем лучше, - говорит он, устраиваясь поудобнее. И, не теряя времени, переходит к затянутой экспозиции. Что вообще характерно для начинающих авторов: ты топчешься, мнешься, точно пробуя воду ногой. Все это лишнее, читателя сразу же надо окунуть в сюжет с головой. Сразу же, сразу! Чтобы он опомниться не успел. И в качестве иллюстрации рассказывает ей о Юрии Трифонове. Тот как-то опубликовал повесть в журнале, две части, в двух последовательных номерах, и один из его приятелей, не разобравшись в чем дело, первую часть пропустил, прочел сразу вторую - позвонил, захлебываясь от восторга: вот так, старик, поздравляю тебя, и надо писать, начинать не с начала, а именно с середины, ничего не разжевывать, лупить прямо в лоб, ошарашивая читателя, обрушивая на него текст, как ливень!.. У Юрия Валентиновича тогда аж что-то щелкнуло в голове: ведь и правда, не надо ничего объяснять. Читатель не идиот, без того все поймет. А если не поймет, не сможет, значит, написано не для него.

Хороший пример.

- Не читала, - несколько обиженно говорит Дарина.

- Прочти обязательно. Собственно, это знаменитый принцип Хемингуэя: в тексте можно опускать все что угодно, но при одном условии - сам автор должен это опущенное хорошо себе представлять.. И даже больше - следует опустить, оно все равно будет там чувствоваться, придавая повествованию глубину. Чем меньше прямых объяснений, тем лучше. Ты меня понимаешь?

- Да-да...

Дарина мелко-мелко кивает.

Похожая на игрушку, у которой, чуть тронешь, и на пружинке закачается голова.

Впрочем, это не означает, что она таки поняла: слушать и слышать - принципиально разные вещи.

Так же как чувство и порожденный им письменный текст.

Расстояние часто - как до Луны.

Уж кому-кому, а Маревину это известно.

- Это твой первый рассказ?

- Нет, были еще.

- Сколько?

- Штук пять...

Н-да... Если бы пятьдесят. Ну не пятьдесят, хотя бы пятнадцать, можно было бы оценить художественный потенциал. А пять рассказов -это почти ничего. Значит, по-настоящему она до сих пор не писала, так - пописывала время от времени, как и десятки тысяч других.

У Дарины между тем влажно поблескивают глаза.

- Я когда про конкурс услышала, когда узнала, что вы приедете к нам... Меня что-то торкнуло... Села и за восемь часов написала этот рассказ, с начала